Предисловие

Мы, люди, которые не любили деньги и презирали тех, кто их любит, мы, которые позаимствовали у Ноайлей их девиз «Лучше честь, чем почет» — мы кончили богачами, увешенными знаками почета. Но ты же знаешь правду, ты ее знаешь, мы часто с тобой об этом говорили – эти деньги, эти почести – мы их никогда не хотели. Это как произведения искусства, которые мы у себя скопили – они просто встретились нам на пути. Ты, художник, я, анархист – и вот, нас выдают за деловых людей. Особенно меня. Ах, если б они только знали!

Пьер Берже

Картинки по запросу пьер берже ив сен-лоран

Для человека, живущего в мире торговых марок, странно понимать, что Ив Сен-Лоран, умерший 1 июня 2008 года, был не только основателем косметической фирмы, известным предпринимателем и промышленником. Прежде всего этот человек был художником.

Обладание фирмой, деньгами и мировой славой вовсе не означает, что их обладатель — картонная фигура с плаката, даже если мы точно знаем место, где стоит в нашем понимании эта картонная фигура. После его смерти его давний партнер — Пьер Берже — написал «Письма к Иву», странную, тревожную, местами — страшную повесть, в которой он обращается к умершему любимому человеку.

В этом тексте нет и не может быть никаких «шокирующих подробностей» из жизни кумиров. Перевод Екатерины Виноградовой позволяет нам разобраться в том, что каким человеком, с точки зрения Пьера Берже, на самом деле был Ив Сен-Лоран — человеком очень странным, тяжелым, обладающим безупречным вкусом, человеком, сочетающим в себе умение добиться коммерческого успеха и умение найти подход ко всем и вся, образ «богемного героя», принадлежащий, казалось бы, позапрошлому веку, и образ французского промышленника, существующего только ради успеха собственного дела.

Слова Пьера Берже — слова человека, до конца остающегося влюбленным в того, кому он поверил. Это неожиданно легкий текст об очень тяжелых вещах, который невозможно не дочитать до конца. А к концу его понимаешь, что автор, как и при жизни, пытается добиться понимания от того, кто и при жизни не всегда обращал внимание на чувства других людей — в том числе и самых близких.

Но хочется надеяться, что такие письма доходят и после смерти. И, может быть, там, где нет сковывающих правил и общественных обязательств, страха и печали, адресат прочитал их — и понял.

Миранда

________________________________________________________________________________

Пьер Берже, «Письма к Иву»

Перевод: Екатерина Виноградова

Посвящается Мэдисону Коксу

«Я утратил свидетеля моей жизни – боюсь, отныне я стану жить небрежнее».

Плиний Младший.

Как было молодо и прекрасно то парижское утро, когда мы с тобой познакомились! Ты вел свой первый бой. В тот самый день к тебе пришла слава, с тех самых пор вы с ней не расставались. Мог ли я тогда вообразить, что пятьдесят лет спустя мы окажемся вот так лицом к лицу, и я заговорю с тобой, чтобы попрощаться? Но вот – настал последний раз, когда я говорю с тобой, последняя возможность к тебе обратиться. Скоро твой прах будет отправлен туда, где тебя ждет усыпальница — в сады Марракеша.

Я обращаюсь к тебе, к тебе, который меня не слышит, не отвечает. Все, кто сейчас здесь, меня слышат – только ты один не можешь.

Как мне не вспоминать? Я вспоминаю ту первую встречу, и другие, последовавшие. Вспоминаю день, когда мы решили – в самом ли деле люди сами принимают решение в подобных случаях? – что наши дороги сделаются одной общей дорогой. Я вспоминаю, как в госпитале в Валь-де-Грас, сидя у твоей кровати, сообщил, что ты больше не возглавляешь дом моды, где ты тогда работал. Вспоминаю, что ты ответил. «В таком случае, — сказал ты мне, — мы сами откроем дом моды, и ты будешь им управлять». Вспоминаю, как искали деньги, как повсюду возникали препятствия, но я для тебя рисковал бы и еще больше. Я вспоминаю первую коллекцию, которую ты выпустил под своим именем, на улице Спонтини, и твои слезы в конце показа, свидетельство многих месяцев, проведенных в сомнениях, поисках, в тоске и тревоге. И слава опять коснулась тебя крылом. Потом годы сменяли друг друга, и так же сменяли друг друга твои коллекции. Как же быстро они прошли, все эти годы, и насколько твои коллекции определяли внешний вид нашего времени! Среди всех кутюрье, ты один тогда держал книгу своей жизни открытой, чтобы начать ее с главы первой, написать всю и завершить словом «Конец». Однажды ты понял, что новая эпоха, уже заявляющая о себе, не захочет ни строгости, не взыскательности, и, когда закончился последний показ в Центре Помпиду, тот самый показ, который мир моды никогда не забудет, ты навсегда оставил ремесло, которому столько служил и которое любил так сильно.

После этого расставания ты никогда не утешился. Ты любил свое творчество со всей страстью, но, как случается с некоторыми парами, избежать развода было нельзя. Однако расставание не мешает продолжать любить и продолжать страдать. Я хочу сказать тебе, как самый близкий твой свидетель, что, среди прочего, качествами, которые меня восхищали в тебе больше всего, были именно твоя честность, строгость и взыскательность. Ты мог временами входить в моду, но ты не об этом думал — ты был верен стилю, своему собственному. И был совершенно прав, потому что это тот самый стиль, который видишь теперь повсюду. Может быть, не на модных подиумах – но на улицах всего мира. Твое свойство быть верным союзником женщин — ты это громко и открыто признавал и этим особенно гордился – тебе никогда не изменило. Наряду с Шанель – если сегодня должно прозвучать одно и только одно имя, то это будет имя Шанель – вместе с ней, которая назначила тебя своим преемником, ты можешь быть признан самым значительным кутюрье ХХ века. Шанель – для его первой половины, ты – для второй.

По моему желанию, на мраморной доске, которая тебя ожидает, под твоим именем выгравировали слова «французский кутюрье». Кутюрье – ты был им, и каким же! Эхо всего тобою созданного будет звучать еще долго. Французский – ты не мог бы быть никаким другим. Французский, как стихи Ронсара, как партеры Ленотра, как страница нот Равеля, полотно Матисса.

Паскаль, который не любил Монтеня, упрекал его за то, что тот предпочитает свои труды всем прочим. Но прав был именно Монтень. Только твой труд позволял тебе жить, переносить тоску и тревогу, которые были с тобой с самых юных лет. Художник так создан, что ему негде искать спасения и оснований для надежды, кроме как в собственном творчестве.

Как, говоря о тебе, не процитировать Пруста? Ты действительно принадлежал «к тому большому, великолепному и жалкому, семейству нервных людей, которые суть соль земли. Все хорошее, что нам известно, дано именно ими. Это они, и никто другой, основали религии и создали шедевры. Мир никогда не узнает, чем он им обязан, и особенно – сколько они выстрадали, чтобы все это ему дать».

Вот что, Ив, я хотел тебе сказать. Мне нужно с тобой расстаться, и я не знаю, как это сделать. Потому что я не расстанусь с тобой никогда – разве мы с тобой расстались? – пусть я знаю, что больше нам не придется вместе смотреть, как садится солнце за садами Агдаля, что мы не поделимся впечатлениями от картины или скульптуры. Да, я знаю все это, но еще — что никогда не забуду, чем обязан тебе, и что однажды я приду, чтобы остаться с тобой, под пальмами Марокко. Прощаясь с тобой, Ив, я хочу высказать, как я восхищен тобой, как глубоко я тебя уважаю, и как я люблю тебя.

25 декабря 2008г.

Я только что перечитал эту речь, которую сказал в церкви св. Роха в день, когда тебя отпевали. По сути, это письмо, которое адресовано тебе. Открытое, но все равно письмо. И сегодня ты так же не слышишь меня, как вчера. Что же, почему мне так хочется писать тебе, продолжать этот диалог, который я начал шесть месяцев назад? Я не знаю, что ответить. В любом случае, я собираюсь это делать.

Первое Рождество без тебя. Нас не особенно интересовал этот праздник, правда? Опять же, мы всегда в это время оставались в Париже, из-за новой коллекции высокой моды. Я сейчас в Марракеше, в доме, который был нашим с тобой и который теперь только мой. Где мне все напоминает нашу жизнь, пересказывает нашу историю. Ты знаешь, это не шутка, пятьдесят лет, один за другим, и воспоминания мои путаются. Что мы делали в 1958 году? Это же было наше первое Рождество, а я ничего не помню. Мы жили на площади Дофин. Незадолго до того мы слушали Каллас в Опере, в том знаменитом гала-концерте, который прочно зацепился в памяти. Но Рождества, самого этого Рождества я не помню.

Я ходил посидеть – я хожу туда каждый день – у памятника, который для тебя заказал. Там было множество туристов, посетителей. Некоторые фотографировали. Они мне не мешали. Я был рад, что они видят твое имя и думают о тебе. Это ведь именно то, чего я хотел.

Я прекрасно знаю, что ты не прочтешь этого письма, как и следующих, но какая разница, я пишу тебе – даже если это сам себе я в действительности пишу. Конечно, эти письма адресованы тебе. Это способ продолжать наш диалог. Это мой способ продолжать говорить с тобой. С тобой, который меня не слышит и мне не ответит.

26 декабря 2008 г

Я послушал свой любимый квартет Бетховена, оп.132, который с точностью скальпеля сыграл квартет «Пражак». Ты знаешь, это чудесно – носить с собой в коробочке размером с пачку сигарет всю музыку мира. Или хотя бы большую ее часть. Стоит твоя самая любимая погода – все время ясное солнце, вечером и ночью зябко. Сегодня вечером я решил переделать твою комнату и жить в ней. Позавчера, после рождественского ужина, мне очень грустно было уходить из этого дома и идти в апартаменты, которые я себе обустроил в саду Мажореля. А теперь еще грустнее. Так что я собираюсь туда вернуться и попробую там жить. Я попрошу Билла сделать новую планировку. Он сейчас не в лучшей форме, далеко не в лучшей, но он будет рад снова работать. Возвращаясь к айподу – я часто слушаю квартет Брамса, который играли на заупокойной мессе по тебе в церкви Св. Роха.

Я читаю – перечитываю – Флобера. Первый том его писем. Захватывает, хотя я предпочитаю последний год, год его смерти, год,когда умерло столько его друзей, умерла Жорж Санд. Но что за чудо был этот человек, который таскал свой панцирь гения от Круассета до Каира…

27 декабря 2008 г.

Флобер: «Нил плоский, как поток стали». Я много раз перечитывал эту фразу. «Нью-Йорк – город, поставленный стоймя», — сказал Селин. Это исчерпывающие слова. Прости меня, больше писать не могу.

30 декабря 2008 г.

62013

Я в самолете, который несет нас обратно в Париж. Пройти над Танжером. Вот здесь должно быть видно наш дом. Угадывать наконец, который именно. Этот маршрут, Ив, сколько раз мы его повторили за эти больше чем сорок лет. В этот раз в Марракеше было хорошо и тяжело. Хорошо, потому что я люблю то, что там находится. Тяжело, потому что ты там присутствуешь повсюду и постоянно. Я к этому привыкну. Я помню, что ты разлюбил ездить в Марракеш. Но чего ты не разлюбил? Ты отказался и от Довилля. Ты от всего отказался, все отверг. Все стало предлогом для брюзжания, для плохого настроения. Твои близкие, люди, которые были рядом – те единственные, которых ты еще выносил – они не этого для тебя хотели. Хотел ли я когда-нибудь для тебя подобного? Я не буду скрывать, временами это было мучительно. Но, в конце концов, я же давным-давно все принял, на все согласился, ведь ты ничего не мог выносить, малейшее препятствие заставляло тебя споткнуться, повергало в ярость. Ты прожил последние двадцать пять лет твоей жизни – это были долгие двадцать пять лет – замкнувшись, как в черепашьем панцире, на расстоянии от реальности, укрывшись от мира. Правда состояла в том, что ты так никогда и не оправился от тех черных лет, и те, которые видели тебя изо дня в день, знали, что ты не ошибался, определяя себя как «живой труп». Эта последняя часть твоей жизни была ужасна, переполнена кошмарами, более или менее выдуманными, отчаянием, истерическими выплесками — потому что да, ты был истериком до глубины души.

31 декабря 2008 г.

Этот год вот-вот закончится. Он останется годом твоей смерти. Я знал, что твоя смерть неизбежна еще за год до того, как мне об этом сказали. Твоя смерть, которая, как выразились медики, была безмятежной. Совершенной. Неужели существуют совершенные смерти? Твоя наступила в 23часа 10 минут в воскресенье 1 июня. Ты был у себя в комнате, на своей кровати, как ты, несомненно, и хотел бы. Я так и не сказал тебе, что с тобой. Зачем? Ты не подвергся никакой терапии, никаким пыткам, которые часто сопровождают жизнь ракового больного. На самом деле, ты просто перестал дышать, и твои глаза очень широко раскрылись. Я их закрыл. Все было кончено. Я не заплакал. Слезы у меня полились позже, много позже. Мы с Филиппом решили предупредить прессу, и телефон зазвонил. Я сказал о тебе. Я сказал то, что надо было сказать, как будто ответил урок. Мужика (так звали бульдога) в твоей комнате не было. Уже несколько дней он ее избегал. Приехала Катрин Денев, она легла рядом с тобой и обняла тебя. Я был очень тронут.

Потом твой прах был развеян в розарии на вилле Оазис, в нашем доме в Марракеше, потом в саду Мажореля поставили этот памятник, который придумал Мэдисон. Ты знаешь, ты бы гордился — я тебе об этом уже писал — если бы мог представить себе, какое множество посетителей задерживается, молча отдает тебе дань памяти, думает о тебе. Я сделал так, что ты избежал холодной анонимности кладбищ и взгляда любопытствующего посетителя, который, на Монпарнасе, искал бы тебя между Сартром и Дюра.

3 января 2008 г.

4210img_7893

Я не писал несколько дней. Слишком много дел. Я боялся конца этого года, этого «бдения» , как говорят, в канун нового года. Сидя за тем же столом, что и год назад, я не мог ничего , кроме как думать о тебе. С грустью, но и с радостью, потому что я знаю лучше, чем кто бы то ни было, от скольких душевных мук тебя освободила смерть. Столько воспоминаний мешались одно с другим, самые лучшие и самые худшие. Это здесь мы были счастливы, здесь мы были несчастны, именно здесь, под действием спиртного и кокаина, ты чуть не убил меня той греческой мраморной головой, я едва уклонился. Именно здесь начались ужасные годы.

4 января 2009г.

Катрин Путман скоро умрет. Легла в больницу с разновидностью бронхита, у нее обнаружили три очага рака. Мне очень больно. Х., с которым мы говорили вчера, мужественно борется с раком легких.

Я показал дом на улице Бабилон, как я тебе говорил. Отопление сломалось. Адский холод. Сад голый. Небо задевает за самые крыши. Безотрадно.

Мы с Пьером послушали молодого немецкого пианиста Мартина Хельмхена, он играл Сонату в ля и «Музыкальный момент» Шуберта. Раду Лупу не забудешь, но и это было великолепно.

6 января 2009 г.

Я только что получил плохие новости о Билле. Кровоизлияние в мозг. Он в реанимации в больнице в Марракеше. Состояние критическое. А ты помнишь те марокканские дни, когда нам жизнь была дана в руки, как подарок? Я бы так хотел, чтобы ты это помнил, чтобы ты не думал, что несчастье необходимо. Увы, я тебя хорошо знал, и видел, как тебе нравится играть с наихудшим, с черной депрессией. Я понимал, что это было — твои всплески ненастоящего воодушевления, бессмысленные проекты, твои прыжки в неведомое, которые только еще вернее потом превращали тебя в какую-то куклу на шарнирах. А я был там же и сопровождал тебя, я пытался тебе помочь. Знаешь, я принимаю и свою долю ответственности. Не думай, что я не желаю признать свои ошибки. Я защищал тебя — может быть, слишком. Не осознавая того, я превратил тебя в ребенка, и вот, так же, как ты зависел от наркотиков, ты стал зависеть и от меня. Мне надо было отнять тебя от груди. Я этого не сделал. Это был наш способ прожить нашу общую историю. Нашу историю любви. Роли распределились с самого начала, и мы их держались до самого конца. Я себя часто за это упрекал. Только было поздно. Скажем, что меня это устраивало, так же как тебя это устраивало. Не было ни жертвы, ни виновного, или, может, лучше сказать, что жертв было две и виновных двое? Я только что признался тебе в том, что всегда скрывал от самого себя.

Понял ли я это уже в тот самый первый вечер, когда мы познакомились, на ужине, который устроила Мари-Луиз Буске в «Золотом колоколе»? Может быть. Я вспоминаю, как я был смущен, и ты тоже. Как едва не поцеловал тебя, когда проводил домой, поздно ночью. Как после этого все быстро понеслось! Ты помнишь это? Когда я мысленно возвращаюсь в те первые месяцы 1958 года, то спрашиваю себя, где я нашел силы, чтобы поставить точку после восьми лет, прожитых с Бернаром? Ведь Оя по-настоящему почитал идею верности. Я говорю о верности сердца. Да, все понеслось быстро.

Как театр, когда нет репетиций, мой дом наполовину пуст. Приходили перевозчики, и увезли почти все. Уверяю тебя, я не вроде Фирса из «Вишневого сада», я не считаю себя брошенным.

7 января 2009 г

Перечитал свое вчерашнее письмо. «Определить нашу судьбу». Какое странное выражение, как будто люди кладут себе некий предел. ((От переводчика: две предыдущие фразы – не более чем попытка подобрать аналогию, потому что Берже говорит о дословном значении устойчивого словосочетания. По-французски сказано вот что: «Запечатать нашу судьбу — sceller notre destin» (употребляется в смысле «определить будущее») Какое странное выражение, как будто люди дают поставить на себе печать.»)) Истинное положение дел гораздо проще: мы любили друг друга, мы хотели попробовать соединить наши два существования, и — ах, какой сюрприз – это продолжалось пятьдесят лет. Бывало, что мы падали, бывало, что мы, так сказать, путались ногами в ковре, случалось, ломали кто руку, кто ногу, но спустя пятьдесят лет мы были все там же, и не покинули друг друга. Может, это и есть сумасшедшая любовь. Любовь двух сумасшедших. Я ведь пытался без лишнего шума удалиться, и у меня получалось любить других, но все дороги меня снова приводили к тебе. С тобой было то же самое. И мы так и не перестали ревновать друг друга. Вот что самое непонятное. Хотя кому должно быть понятно, и что тут понимать? Я всегда утверждал, что если я тебя и не оставил – то это из-за нашего дома моды, но это была неправда. Я тебя не оставил, просто потому что не мог. Когда был Мэдисон, я бы мог это сделать, я это почти сделал. Но в конце концов изнемог он, и ушел он. Ты победил, очередной раз. Помнишь Рождество в 1987 году, когда я рассказал тебе о своем поражении? Ты, великодушный, сказал: «Мне тебя жаль, я же тебя знаю – могу представить, до какой степени ты должен был в это вложиться». Я был тронут, но , признаюсь, я спросил себя, не было ли это таким способом – твоим способом – заставить меня коснуться самого дна. Но неважно. Это было страшное время, ты тогда прятал за занавесями бутылки виски.

Ив, ты же не сердишься, что я тебя заставляю вспоминать все эти давние дела?

8 января 2009г.

Я сейчас лягу спать, уже поздно. К несчастью, мне надо тебе сообщить плохую новость – Билл умер. Вот и ушли старые друзья по старому Марокко – Адольфо, Фернандо, Джо, ты – а теперь Билл. Кто следующий?

10 января 2009 г.

Пишу тебе из самолета, который меня несет в Марракеш. В понедельник хоронят Билла. Американский пастор в отставке, который там живет, отслужит службу. Билл назначил нас с Кристофером своими душеприказчиками. Мы сейчас над Гибралтаром. Мы все время говорили, что когда-нибудь побываем на этом мысу, но для тебя сдвинуться с места – это было вроде геркулесова подвига. Геркулеса, который, однако, явился в Танжер. А там мы так и не побывали. Не подумай, что это упрек, самые прекрасные путешествия проходят в неподвижности, а кроме того, ты достаточно путешествовал в своем творчестве. Это было прекрасно видно по выставке, которую я назвал «Невероятные путешествия». Среди прочего, он проявился и тут, твой гений – найти вдохновение в странах, где ты никогда не бывал. В прошлом году, оказавшись в Раджастане, я был потрясен тем, как верно были сделаны вещи из твоей индийской коллекции. Ты все придумал сам, и все оказалось точно. Помнишь, Оскар Уайлд сказал: «До Тернера в Лондоне не было туманов». Это и есть дело художника – дать нам увидеть мир. И ты был художник.

Я тебе посылаю четверостишие по мотивам моего любимого Маро:

Весна, мой летний расцвет – /Вон, бегут – далеко в окне. /Кто здесь был – тех больше нет. /Лед во мне, холод во мне.

((От переводчика:
Le printemps et mon bel été/ Ont fait le saut par la fenêtre./ Plus ne suis ce que j’ai été,/ Le froid de l`hiver me pénètre

Текст Клемана Маро:

De soi-même
Plus ne suis ce que j’ai été,
Et ne le saurais jamais être ;
Mon beau printemps et mon été
Ont fait le saut par la fenêtre.

Amour, tu as été mon maître :
Je t’ai servi sur tous les dieux.
О si je pouvais deux fois naître,
Comme je te servirais mieux !

В четверостишии «по мотивам» мы видим, в частности, что прекрасно лето, не весна. Существует перевод Пушкина:

СТАРИК (ИЗ МАРОТА)

Уж я не тот Философ страстный,
Что прежде так любить умел,
Моя весна и лето красно
Ушли — за тридевять земель!

Амур, свет возраста златого!
Богов тебя всех боле чтил;
Ах! Если б я родился снова,
Уж так ли бы тебе служил. ))

Может быть, это оттого, что скоро мне хоронить Билла – что я думаю о своей зиме. Думаю я о ней или нет, но она же тут, стучит в дверь. Я притворяюсь глухим, не открываю. Тем не менее, придет день, и дверь она выбьет. И подумать только, что это мне, в общем-то, не мешает заниматься кучей дел! Если и это не значит обыграть судьбу, заморочить ей голову – то я уж и не знаю, что тогда.

11 января 2009 г.

Мне всю ночь было плохо. Иду на похороны Билла, так что не могу больше писать.

13 января 2009 г.

Вчера, в Марракеше, когда я уходил с кладбища, чтобы уже ехать на самолет, мне сообщили о смерти Катрин Путман. Три недели назад мы вместе обедали у Шарлотт. Она была красива. Ее унес быстро развившийся рак. Билл, Катрин – это много для одной и той же недели. Американский пастор в католической церкви. Я присутствовал, когда Билла клали в гроб. Кристофер мне сказал, что лица умерших кажутся ему неузнаваемыми. Лицо Билла на подушке в гробу было огромным. Ничего не осталось от его легкости. С тобой получилось то же самое. Пьер сделал фото. По-своему красивое, но ты там другой. Может быть, дело в том, что люди, которые работают с умершими, не знали их при жизни. Какая-то мелочь меняет лицо. Я часто смотрю на это фото. На самом деле, когда глаза закрыты, немалая часть твоего очарования улетучивается. Конечно, ты чересчур располнел, но от тебя исходила удивительная легкость. И потом – но это не только с тобой так – без очков ты совсем другой человек. Надевают ли на мертвых очки?

Этот аукцион поглощает все мое время. Я без конца отвечаю на одни и те же вопросы. Как вы создали эту коллекцию? Какую работу вы приобрели первой? Почему вы решили все продать? Какое полотно ты особенно любил? А какое я? Я повторяю одни и те же слова. Знали бы все эти люди, журналисты и прочие, что вовсе не искусство, а сексуальность двигала нами на самом деле! Это она, это ее раскрытие, в которое погрузил тебя я, к которому толкнул тебя я, стало причиной существования всего – нашей любви, нашего дома моды, нашей коллекции, нашей жизни! Мы не читали вдвоем Бернардена де Сен-Пьера, скорее – Маркиза де Сада. Это сексуальность толкнула нас узнать друг друга, это в сексуальности мы находили примирение, когда в нем нуждались. Воспоминания о ней, к которым мы так часто возвращались, и соединяли нас — до самого конца.

16 января 2009 г.

В ближайшее воскресенье, то есть послезавтра, с улицы Бабилон вывезут все. От меня уже вывезли. Не слишком-то приятно – оказаться в пустом доме. Ты будто голый. Но знаешь, у людей всегда слишком много вещей. Слишком много картин, слишком много предметов. Неужели нам было нужно столько всего? Не мания ли это была настоящая, или какая-то другая болезнь – скопить все эти предметы искусства? Их более семисот, ты понимаешь это? Да, тебе нравилось, что ты устроил такую пещеру Али-Бабы, ты ее знал до последней мелочи. Как-то раз, у меня дома, ты спросил – удивленно или разыграв удивление: «Как ты можешь держать у себя столько всего?» Я подумал, что ты просто нахал, но ничего тебе не ответил. В любом случае, не мне было тебя упрекать. Не я ли тебя сам вдохновлял и помогал тебе собирать все эти вещи? Я очень активно участвовал в том, чтобы питать твой невроз – потому что это во многом именно невроз и есть. Одни люди страдают паранойей, другие клаустрофобией – а мы были коллекционеры. Я иногда думаю, что, может быть, этот аукцион меня вылечит. Мы коллекционеры, но не вроде Кузена Понса, а скорее как Гонкуры, как де Ноайли, хотя у этих последних было достаточно весьма неоднозначных сюрреалистских полотен. Ты это понимаешь – ты, человек, который так высоко поднял планку в своем ремесле. Твоими ориентирами были Диор, Шанель, Баленсиага, но ты установил новые рекорды. Следующим кутюрье понадобится тот еще разбег! Я им желаю набраться мужества. Мы и к коллекции хотели подходить с такими же высокими требованиями.

Улица Бабилон опустеет. Станет такой, как когда мы впервые вошли. Вспомни: был июль, солнце пронизывало листья деревьев, дом был прекрасен, а у нас не было денег. Мы любили друг друга, нас ждала наша судьба. И это были самые лучшие подъемные.

17 января 2009 г.

Вчера я тебе написал, что ты очень высоко поднял планку в своем ремесле. По правде говоря, я всегда думал, что это ремесло не твоего уровня, что ты заслуживаешь большего, что ты страдаешь от его эфемерности. Ты всегда знал, что мода – не искусство, пусть для того, чтобы ее создавать, нужен художник. В общем-то, именно поэтому ты относился к себе так строго. Ты должен был быть полноценным художником, но был ли у тебя талант? Я спрашиваю об этом сам себя, спрашиваю тебя, я знаю, что этот вопрос отравлял твои дни и ночи. Но вспомни, Ив, твой абсолютно точный глаз, который ни разу не ошибся, который ничто не могло сбить с толку. Рядом с тобой я научился понимать неумолимый закон целостности. Я этого не забыл. Это мой способ быть тебе верным, быть верным себе самому. Я горжусь тем, что никогда не отступал. Ни в чем. И ты тоже, ты никогда не этого не делал. Ты же помнишь, как в самые первые годы в доме моды эта твоя требовательность, временами просто безжалостная, кому-то казалась неприемлемой. Потом все поняли, что ты был прав.

23 января 2009 г.

Я приехал на ночь в усадьбу «Тео», в Сен-Реми-де-Прованс.

(От переводчика: он говорит об одном из двух загородных домов, своих, расположенных по соседству, «Винсент» и «Тео» — конечно, они названы в честь братьев Ван Гог).

Завтра прах Катрин поместят в их семейный склеп на кладбище в Арле. Там уже лежит Жак, ее муж, и Брам Ван Вельде (от переводчика: нидерландский художник, который много лет дружил с издателем и коллекционером Жаком Путманом и много с ним работал), которого не знали, где хоронить, и вот он нашел пристанище у них. Погода просто нормандская – туман, ветер, дождь.
Когда мы развеивали твой прах в розовом саду на вилле Оазис, стояла прекрасная погода. Кто-то даже решил одеться по-загородному. Но это другая история. Я часто думаю о Танжере. Помнишь, что я тебе сказал, когда ты сомневался, стоит ли покупать дом, который мы подыскали? Я сказал: «Ив, ты родился в Оране на Средиземном море, я на острове Олерон в Атлантическом океане. Танжер – это место, где Средиземноморье и Атлантика соединяются». Не знаю, из-за этого ли ты решился, но дом мы купили. И если я полюбил этот город, если выбрал именно его, чтобы часто приезжать и жить там – то причина как раз в этом. Я никогда не был в Оране, и ты туда ни разу больше не съездил. Ты в жизни не был на моем острове. И об Алжире мы с тобой говорили нечасто. Я предпочитал избегать этой темы, потому что тебе причинило бы боль, скажи я, что я об этом думаю.
Ты, потомок колонизаторов. Я, воинствующий антиколониалист. В одном интервью в «Фигаро» ты заявил, что в Оране к гомосексуалисту относились все равно что к убийце. Не знаю, что подумали бы твои родители, узнай они, что ты занимался любовью с арабами. Они их презирали. А ты им отдавался.

30 января 2009 г.

Я пишу тебе не так часто, как хотел бы. Аукцион пожирает время. Каждый день я даю множество интервью, но их все еще недостаточно. Я спрашиваю себя, одобрил ли бы ты эту распродажу. Знаю, что сам бы ты этого не сделал, разве что продал бы то, что находится у меня, потому что по тем вещам ты бы не скучал, но остальное, то, что было на улице Бабилон – с этим бы ты не расстался. Тут мы разные. Ты привязывался к предметам, а я только к людям, тебе нравилось сохранять, а мне делиться. Наш Фонд мало тебя интересовал, он законсервировал результат твоего труда – труда, который ты вынужден был прекратить, которого тебе пришлось лишиться – а ты никогда не перестал воспринимать это как поражение. Даже выставки, посвященные тебе, тебя почти не трогали. Да, я все это знал, еще когда создавал фонд, но я прислушивался только к своей любви и восхищению. Я понимаю, что ты потерял абсолютно все в тот день, когда в Центре Помпиду перед тобой проходили твои создания, и тебе нужно было с ними проститься. Я помню – ты взошел на подиум, как на эшафот. Чем больше тебя приветствовала публика, чем громче звучало «браво», тем сильнее ты страдал, тем глубже была твоя скорбь.
Ты ведь жил только своим ремеслом. Раньше, когда ты выходил и срывал аплодисменты, как цветы, ты бывал счастлив, это было видно. Сейчас ты знал, что это в последний раз, и что больше никогда слава не коснется тебя своим крылом. Тебе предстояло жить в тени – тебе, который любил только солнце – и спрягать свою жизнь в прошедшем времени. Бедный раненый лев, твой знак зодиака – тот же что и у Шанель – тебя предал.

1 февраля 2009 г.

Холодное, серое воскресенье. Через двадцать дней наша коллекция будет выставлена в Гран Пале, множество людей придет на нее полюбоваться. А для меня эти предметы больше ничего не значат. Наш Бранкузи – это была скульптура, возле которой дожидались завтрака, коллаж Матисса – это работа, под которой ты садился выпить кофе. Ширма Франка отгораживала мою кровать, когда я там жил, и уж тебе ли не знать, на какие мысли это наводит. Так что, ты хорошо понимаешь, что это я и никто иной буду проходить мимо нашей коллекции с «рассеянным видом случайного прохожего», о котором говорит Гонкур. Все это без тебя не имеет никакого смысла. Я очень рад, что принял такое решение. В своем последнем письме я тебе написал, что ты не затеял бы аукциона. Как египтяне, ты бы захотел, чтобы тебя замуровали, окруженного своими сокровищами, а твой пес – который, по правде, совсем не похож на Анубиса – был бы найден мертвым рядом с тобой, и картины и зеркала затянула бы паутина. Скорее всего, вот такую бы смерть ты избрал, если б мог выбирать. Она соответствовала бы твоему горделивому одиночеству, твоему желанию унести все с собой. Тайна не была бы нарушена. Но мой выбор – разорвать завесу этой тайны. Наша жизнь будет выставлена напоказ – и вообще пойдет с молотка. Мы, люди, которые не любили деньги и презирали тех, кто их любит, мы, которые позаимствовали у Ноайлей их девиз «Лучше честь, чем почет» — мы кончили богачами, увешенными знаками почета. Но ты же знаешь правду, ты ее знаешь, мы часто с тобой об этом говорили – эти деньги, эти почести – мы их никогда не хотели. Это как произведения искусства, которые мы у себя скопили – они просто встретились нам на пути. Ты, художник, я, анархист – и вот, нас выдают за деловых людей. Особенно меня. Ах, если б они только знали!

5 февраля 2009 г.

Я видел странный сон. Не знаю толком, где мы находились, вероятно, в Марракеше. Ты упрекал меня за то, что я оставил в Дар-Эль-Ханч резной камень, вмурованный в стену, когда мы продавали Фернандо этот дом. «Морис Доан нам говорил, что на нем – очень редкий символ, который приносит счастье, и с ним никогда не надо расставаться. Все беды начались, когда мы оставили этот камень. И это все из-за тебя». Дальше, по твоей дурной привычке, последовала литания о твоих несчастьях – об алкоголе, наркотиках, о Ж.де Б., который нас едва не разлучил, и т.д. Я не запомнил всего. Потом я проснулся.

У тебя, как всегда, виноваты другие. Как бы я хотел, чтоб ты понял правду! Но ты на это был не способен. Ты не только не хотел взглянуть правде в лицо, ты от нее бежал со всех ног чтобы укрыться в царстве иллюзий – так же как ты бежал от реальности. От этого мира, который некоторые люди называют лучшим из миров, но ты в нем жил, как мученик. Это правда, Ив, каббалистический камень, как ты его называл, так и остался заложенным в стену Дар-эль-Ханча, но не думаю, что это из-за него несчастье обрушилось на тебя, на нас обоих. Ты его так жаждал, этого несчастья, ты столько с ним играл.

Видишь, я никого больше не обвиняю, пусть имя Ж. де Б. и написалось у меня так легко, пусть я и утверждал обратное столько времени, и говорил, что это он затащил тебя в ад, откуда ты уже не вернулся. Но я же знаю, что ты сам хотел всего этого. У меня было достаточно времени, чтобы это признать. Однажды я понял, каково было твое самое главное желание – тебе хотелось играть с дьяволом. Я для тебя был слишком нормальным, слишком square, как тогда говорили, и спасти тебя я не смог. Ж. де Б. был всего лишь поводом, случаем, которого ты искал, и который представился. Некоторое время назад мне позвонил К… и сказал, что у него есть твои письма, адресованные Ж. де Б., и что он так ужаснулся тому, как вульгарны эти письма, как они непристойны, как жестоко сексуальны, что чуть было не бросил их в огонь, но все-таки – это была полу-угроза, полушантаж – он предпочел их сохранить. Я ответил, что мне безразлично. Я же тебя знаю, я помню, какая графомания на тебя нападала, когда тебе случалось влюбиться. «Я написал отвратительные письма Ф…, — сказал ты мне как-то раз, — их надо забрать». Ф. был жиголо, и ничего я у него не забрал.
Временами твоя слепота увлекала тебя по весьма дурным дорогам. Возвращаясь к Ж. де Б.. я так и не понял, как ты мог влюбиться в опереточного соблазнителя, фата, женоподобного и очень скромных достоинств.

Я припоминаю, как во время твоего последнего курса лечения ты, отвечая журналисту, повторил ту фразу Дюра: «Не обманывайтесь, я алкоголик, который не пьет».

Вот во что тебе понадобилось превратиться. Вот из-за чего ты теперь смотрел так потерянно и страдальчески, и твой взгляд больше никогда не был прежним. Веселым, таким озорным — твоим обычным взглядом наших первых лет. Счастливых лет.

15 февраля 2009 г.

Десять дней прошли с моего последнего письма. Я избавлю тебя от подробностей за десять дней. Аукцион меня поглотил в полном смысле слова. Я тону, держу голову над водой только ценой бесконечных усилий. Я понимаю, почему ты бы на моем месте не допустил этой продажи. Прежде всего, ты бы и не захотел, а потом – ты бы не пошел на то, что ее сопровождает: по десять интервью в день, радио, телевидение со всего света. Поверишь ли ты, что я это делаю не из тщеславия? Конечно, я очень рад развернуть перед лицом всего мира вещи, которые мы собрали, вдвоем ты и я, показать, как строго мы подходили, что были абсолютно требовательны. Но ты же прекрасно помнишь, насколько это все получилось нормально, естественно. Ты помнишь, нам ни разу не показалось странно, что к нам попали Пикассо или Матисс. В некотором смысле мы верили, что эти картины были нам назначены судьбой. Когда я смотрю на каталог из 733 лотов, которые скоро будут проданы, голова у меня идет кругом, я говорю себе, что это работа сумасшедшего. Двоих сумасшедших. Поскольку ответственность за большую часть приобретений лежит на мне, я все спрашиваю себя, где я находил время собирать все эти предметы, все эти картины. И я считаю восхитительным – но это слово недостаточно сильно – то, что наши вкусы не различались ни капли. Ни в чем. По сути, главное доказательство любви, которое мы дали один другому — это коллекция и наши дома. В один прекрасный день ты мне сказал: «О вкусах Берже будут говорить, как о вкусах Ноайлей». Я застыл с открытым ртом. По правде, от тебя редко можно было услышать комплимент, и в общем-то ты предпочитал первую роль брать себе. И практически всегда я тебе ее уступал. Так же, не облекая этого в слова, мы разделили амплуа с самого начала. Каждый из нас знал, чем ему заниматься.

Картинки по запросу аукцион вещей сен-лорана

Да, работа двух сумасшедших! Газеты всего мира говорят об этой продаже. В гостиницах нет мест, частным самолетам в Бурже уже негде садиться. Как ты знаешь, говорят об «аукционе века». Сказать тебе правду – мне все это, конечно, нравится, но не потрясает как-то сверх меры. Аукцион века или не века, но все эти картины, эта мебель, предметы, которые мы так любили — скоро они начнут новую жизнь. В моем возрасте уже пора уметь избавляться от груза. У тебя был твой гений. А я – мне удалось сопровождать тебя, и эта коллекция, которую мы вместе создали, позволила мне находиться рядом с «похитителями огня», о которых говорил Рембо. Ты знаешь, я никогда не смогу достаточно выразить тебе, как я благодарен, что ты взял меня с собой в путешествие к вершинам творчества. Пятьдесят лет я провел там рядом с тобой, я наблюдал, я был внимателен, и я прекрасно знаю, что твоя жизнь и работа сложились бы по-другому, если бы мы не встретились. А все-таки самое главное – это талант, и никому на свете ты им не обязан.

Сегодня воскресенье, холодно. Прямо сейчас, когда я пишу тебе, кто-то находится в Гран-Пале, готовит выставку и аукцион. Я говорил тебе, что все это будет происходить в Гран-Пале? Я очень хотел, чтобы выставка твоих работ происходила в это же время. Я бы смог тогда показать то, чем я особенно горд, и что выражается одной фразой: откуда шли деньги, куда шли деньги. Но та выставка будет в следующем году, в марте, в Пти-Пале. Мы покажем триста моделей. Если бы ты знал, с каким страстным интересом на них смотрели люди в Монреале и Сан-Франциско – ты бы почувствовал гордость! Я ее чувствовал. Я видел, как ты их создавал, потом видел их на показах. Ты скажешь, что эти коллекции подчас нелегко было делать, но припомни, как счастлив ты бывал в конце, когда весь зал единым движением поднимался и приветствовал тебя. Увы, это счастье, счастье момента угасало очень скоро, и очень скоро на его место приходила тоска. Сейчас воскресенье, выставка откроется через пять дней

28 февраля 2009 г.

Я в Марракеше. Не писал тебе почти пятнадцать дней. Мне нужно все тебе рассказать. Все получилось еще более потрясающе, чем я мог вообразить. Весь Гран Пале целиком заполнен нашей коллекцией. Над входом наше фото, работы Элис Спрингс, десять метров в высоту. Я хочу, чтобы ты осознал – все это за пределами обычного. Посмею ли я сказать, что как раз на уровне твоей мегаломании? Ах, «твое имя огненными буквами на Елисейских полях» — ты же об этом мечтал в детстве в Оране? – поверь мне, эти буквы горят тысячами огней. Художественное решение Натали Криньер превосходно. Ты представляешь себе это — 733 предмета, картины, скульптуры, мебель, предметы декоративного искусства, в воссозданных интерьерах нашего дома на улице Бабилон? Люди стояли в очереди, некоторые по четыре часа, и не жаловались. «Я бы ждала и много дольше!» — сказала мне в восторге одна женщина. Выставка работала до полуночи, в течение четырех дней. Меня глубоко тронули эти люди, которые томились в очереди, многие уже совсем ночью, а потом устремлялись в залы.

Залов было двенадцать. Воспроизвели наш салон, столовую — то что сделал Лаланн, но в увеличенном масштабе. Я бы очень хотел, чтобы выставка продолжалась несколько недель, но это оказалось невозможно. Знай, что газеты, радио, телевидение только об этом и говорят. Как бы мне хотелось, чтоб ты был здесь! Мне очень помог Филипп, он само совершенство, как был и с тобой. Я его очень люблю.
Теперь об аукционе. Не буду приводить цифр, они тебя никогда не интересовали. Скажу только, что мы побили все рекорды, во всех разделах, и это показывает – если этот еще нужно показывать – что мы не ошибались. Как ты хотел, я передал Гойю в дар музею Лувра, а в музей Орсэ – гобелен Берн-Джонса. Я помог Центру Помпиду приобрести Le Revenant де Кирико. Должен добавить, что «Кукушки» Матисса и кресло Эйлин Грей опрокинули все расчеты. Этот аукцион доставил мне большое удовольствие и воскресил столько воспоминаний – например, две вазы Дюнана, которые твой абсолютный глаз выхватил на улице Бонапарт. Я решил сохранить птицу сенуфо и поставить в салоне на улице Бонапарт. Ты же помнишь, это было наше первое приобретение, у Шарля Раттона.

Картинки по запросу аукцион вещей сен-лорана

Картинки по запросу аукцион вещей сен-лорана

Я пересмотрел фотографии из дома на площади Вобан, птица там так величественно возвышается над креслами Моллет Стивенс и тумбой Лаланна. Денег у нас в то время не было, но обставить дом мы сумели. Еще хочу рассказать тебе, что у меня возникли трудности с китайскими головами. Некая смехотворная ассоциация атаковала меня через суд и проиграла. Потом мне угрожали смертью, полиция порекомендовала нанять охрану, что мне совершенно не доставило удовольствия.

(От переводчика: на требование отдать скульптурные головы китайскому государству, как собственность, похищенную колонизаторами, Пьер Берже ответил, что отдаст, если китайское правительство гарантирует соблюдение прав человека у себя в стране. Он вообще связан с китайской оппозицией и эмигрантами).

Головы проданы. Заплатят ли за них, отправятся ли они в Китай? Это отдельная история. Ничего в этом не понимаю и не собираюсь об этом думать.

2 марта 2009 г.

Кику, мне тебя чудовищно недостает.

5 марта 2009 г.

Я рассчитывал написать длинное письмо из Марокко, ничего не получилось.

13 марта 2009 г.

Сегодня вышло затруднение с выставкой Уорхола в Гран-Пале. Некий главный куратор, которому много чему еще надо поучиться, не придумал ничего лучше как поместить твой портрет в раздел под названием «гламур». Ты должен был оказаться среди тех модных дизайнеров, которых попросту презирал. Представь себе мою реакцию. Либо он найдет другое место, либо я забираю работы! Он не пожелал ничего понимать, и я забрал работы. Мы всю жизнь старались держаться подальше от других кутюрье и от их куч барахла, как ты выражался. Тем хуже для выставки. Думаю о том, что вот бы Энди посмеялся.

Помнишь, как мы проводили время в Марракеше с Энди, Фредом и Джедом? Помнишь вечеринку, когда мы наняли три коляски, одна была с музыкантами, и отправились в медину? Помню, как ты и Энди совсем улетели от мажуна, которого наелись. (От переводчика: мажун — марокканские наркотические сладости) Особенно ты, конечно. Мне мучительно думать, что были времена, когда и мы были веселы, и мы были беззаботны. Джед – это был такой персонаж вне времени. Я очень его любил, и какую боль мне причинила его гибель в авиакатастрофе, на вылете из Нью-Йорка. Фред был совсем другой. Светский сноб. Все это происходило во времена Дар-эль-Ханча.

Конни и Доминик взялись и привели в порядок твою студию на авеню Марсо. Разыскали множество вещей. И столько рисунков. Какой же у тебя был талант!

Вчера я съездил проведать дачу в Бенервилле. Работы продвигаются. Ты так любил эти места, за краем света. И пусть я твердо решил не допускать ностальгии, я хочу сохранить дачу и ее редкостную атмосферу.

(От переводчика: не сохранил. «Дача» теперь принадлежит каким-то российским богачам).

Это настоящий парковый «фоли», как называют подобные павильоны причудливой архитектуры. Работы продолжатся еще некоторое время. Снаружи, на территориях, которые нельзя назвать ни садом, ни парком, Мэдисон проделал потрясающую работу. А выглядит так, будто он ни к чему не прикасался. Думаю, что скоро уеду. Там будет видно.

14 марта 2009 г.

Пишу тебе из Кафе де Флор, я тут съел два яйца всмятку, выпил зеленого чаю. Надо идти в Гран-Пале, ответить на некоторые вопросы. Вокруг моего решения забрать твои портреты поднялся шум. Как все, однако, просто — и не слишком ли просто — для какого-то теоретика, который мнит себя специалистом по Уорхолу. Давать мне уроки уорхолизма – вот же потеха. Как был прав Кокто: не мешайте тряпки с тонкими салфетками (французская поговорка — «не валить все в одну кучу»)– тряпки мы, и этим мы горды. А это ведь в раздел к «тонкому белью» они тебе предложили отправиться.

Весна медленно дает о себе знать. В моем доме все еще идут работы. По правде сказать, мне все равно. Завтра собираюсь на улицу Бабилон разобрать вещи и решить, что подарить твоим друзьям от твоего имени. Я плохо переношу походы в этот дом, мне все там говорит о тебе. В любом случае, знай, что Мужик чувствует себя хорошо. Филипп нашел ветеринара, который предписал ему диету на базе галет и запретил курицу и овощи, как я давно уже хотел сделать. Ах, мой бедный Ив, как же трудно было заставить тебя внять голосу разума и как же ты был упрям! Я говорил по телефону с твоей матерью. Она поживает терпимо, я собираюсь с ней повидаться, прошло уже время сводить счеты. Мне кажется, она считает, что у вас с ней были особенно близкие отношения. Не будем ее разубеждать, и пусть доживет свою жизнь с этими иллюзиями. Правда принадлежит только тем, кто ее знает, а у остальных есть право на то, что они выдумали.

15 марта 2009 г

Погода великолепная. В выходные дни я всегда грущу. Именно по выходным мы встречались. Одно время я приносил тебе цветы. Потом ты сказал, что у тебя их слишком много, и я перестал. Идут разговоры о фестивале в Каннах. Помнишь фестиваль 1958 года? Бернар был в жюри, и ты приехал к нам – ты приехал ко мне, презрев всякое благоразумие. Мы только недавно познакомились. Мы смотрели каждый фильм, сидя бок о бок, твоя рука в моей. Эти дни были вроде бы непростые – ведь мы никак не могли остаться наедине – но в конечном счете счастливые. Не знаю, куда делись тогдашние фотографии. Ты был тогда таким худым! И я тоже, я тогда только что перенес заражение крови.

21 марта 2009 г.

Вчера был первый весенний день. Обычно Лаланны устраивали праздник и почти каждый раз все жутко мерзли. Завтра я собираюсь с Мэдисоном в Бенервилль, заняться дачей. Не знаю, как назвать те два гектара земли, которые ее окружают, это не парк и не сад. Скорее, что-то вроде возделанного поля, в котором растут яблони и которое окаймлено гортензиями, а внизу Ла-Манш. Так или иначе, должно получиться красиво.

Читаю одну книгу Янника Энеля — я люблю этого писателя – и Франсуа Меронни (От Кв: полагаю, он говорит про «Прелюдию к освобождению» (Haenel et Meyronnis Prélude à la délivrance), она как раз тогда вышла, в сети еще висят тогдашние рецензии). Что такое эротика, тело, сексуальность? Какая верная фраза: «Демократизируя то, что называют сексом, мы несомненно закрыли доступ к роскоши эротического». Мне очень нравится эта идея роскоши эротического. Мне близка сама мысль отделить тело от эроса, как и фраза Делеза, которая цитируется в этой книге: «Какое печальное понимание любви – сводить его к соитию двоих».

Я тебе все это рассказываю потому что мне кажется, что мы, ты и я, в чем-то ждали того момента, который нас привел к освобождению. По этой самой причине, ни по какой другой, хотя мне нравится гомосексуальность, мне отвратительно, когда ее проповедуют. Мне она нравится, потому что, на мой взгляд, гомосексуал ищет в другом человеке самого себя, противостоит самому себе и порой себя находит. Дюра ошибается, «Болезнь смерти» показывает, что она попадает мимо цели. Ее концепция «слияния» мне чужда. Это поучительная история Нарцисса и нимфы Эхо, как ее излагает Овидий. Этого не существует ни у гомосексуалов, ни у гетеросексуалов. Любой ценой добиваться создания связи, которая всего лишь социальная – бессмысленно.

Любовь развивается начиная с осознания самого себя. Штирнер говорит именно это, и здесь отдаляется от Гегеля. По сути, мы, ты и я, вели две параллельные жизни, и ты, со своим эгоцентризмом, в своей евклидовой геометрии вовсе не собирался со мной пересекаться. Две параллельные жизни, да, но они восполнили друг друга. Мы избежали ловушек промискуитета. Повезло!

23 марта 2009 г.

В черный, бездонный сон

Жизнь уходит моя.

Спи, чего ждал я, всё

Спи, чего жаждал я.

25 марта 2009

Картинки по запросу аукцион вещей сен-лорана

Я могу сколько угодно делать вид, что живу как ни в чем не бывало, будто я сейчас позвоню тебе по телефону, как у нас было заведено всю жизнь, будто ты вот-вот толкнешь дверь в мой кабинет, осторожно, как всегда, чтоб удостовериться, что у меня нет никаких докучных посетителей – только ничего не поделаешь, я все время упираюсь в тот факт, что тебя нет. Он обрушивается на меня в любое время, в любом месте. Ты присутствовал во всем и во всем остаешься. Поверишь ли, ни аукцион, ни история с Уорхолом ничего не улучшила. Я говорю не о метафизическом отсутствии, наоборот, о самом физическом. Присутствующем отсутствии. Какой оксюморон. Я знаю, что ты меня понимаешь, ты, который так часто отдалялся от жизни, который держал такую дистанцию между собой и реальностью. Но не было ли это с твоей стороны игрой? Так и задаешь себе этот вопрос. Не показывала ли каждая из твоих коллекций, что как раз наоборот – твой взгляд на этот мир не был рассеянным, ты все увидел и все понял. За своими близорукими очками ты прятал истину, но ведь у нас, у нас с тобой были секретные способы заставить ее просиять.

28 марта 2009 г

Вчера в зале Плейель восхитительный концерт. Чон (от переводчика – Чон Мён Хун) дирижировал своим оркестром (Оркестр Французского радио и телевидения), была «Фантастическая» Берлиоза. Меня всегда поражает, как подобное техническое совершенство не притупляет чувства. Так же было у Булеза, Караяна, Кляйбера, Фуртвенглера и стольких других. Это свойство настоящего артиста – только точность, доведенная до предела, позволяет взойти на вершину. Они редки — артисты, которым знакомы эти моменты, неважно, в какой сфере. Ты был из них.

6 апреля 2009 г

Уже три дня в Зальцбурге. В Зальцбурге, который ты так любил. Я болею, аллергический ринит, тебе это знакомо. Истребил весь кортизон в городе. Не попал на «Зигфрида», как говорят, очень удачного. Постараюсь сегодня вечером дотащиться до одного концерта. А наш первый Зальцбург, ты его помнишь? «Трубадур» с Леонтин Прайс и Караяном. Мы тогда обезумели, ты и я. Какое воспоминание! Из самых красивых. И сколько раз мы снова приезжали! Как мы привезли с собой К., которая заставила послать себе телеграмму, чтобы якобы по срочной необходимости вернуться в Париж, потому что ей не понравилась музыка и то, что графиня Вальдердорф, хозяйка гостиницы, попросила ее съесть вне дома рожок мороженого, который та купила на улице, и не капать на ее полы.

(От переводчика: чистая правда насчет графини! В 1948 году (послевоенное время, мы понимаем – семья Вальдердорф приобрела историческую гостиницу «Золотой Олень» (Goldener Hirsch) в Зальцбурге, надеясь – и все получилось – что клиентами станут лучшие музыканты, дирижеры и другие интересные и богатые персоны)

С ней, сказал ты мне, надо будет поостеречься. И ты был прав. Именно в этом городе тебе пришла идея адаптировать австрийские ботинки с пряжками. Эти ботинки потом были сделаны для Роже Вивье, который приписал авторство себе. Еще ты, конечно, помнишь — к тому есть веская причина — тот магазин белья, который тебя заворожил. Столько воспоминаний связано с Зальцбургом. Прежде всего, музыкальных – ведь мы были членами-учредителями Пасхального Вагнеровского фестиваля – а еще о друзьях, которые там бывали, о завтраках на берегах озер, о голубой форели, «тафельшпице», о замках Людвига II и о сексе, конечно. Несколько последних лет ты отказывался туда ехать. Как мне тебя не хватало!

10 апреля 2009 г

Мадрид. Мы с Мэдисоном остановились в этом городе, который я люблю, прежде чем двинуться на Марракеш. Завтра у нас Севилья, потом Кордова и Гранада. Дальше ночь в Гибралтаре – и Марокко. Вчера – долгий поход в Прадо. Ты меня знаешь, я там все уже видел, все пересмотрел – но магия каждый раз действует заново. Говорят – верить ли этому – что «Колосс» и то, что называют «черные картины», сделаны не Гойей. Эксперты, которые приходили исследовать нашего Гойю, мне об этом рассказали. Так или иначе, я считаю, это просто убийственно – почти через двести лет после смерти Гойи ставится под сомнение целая часть его наследия. Как ты помнишь, такая же история вышла с Рембрандтом, и его наследие сильно перетряхнули, к несчастью для иных музеев и коллекционеров.

Перед тем, как выехать, я побывал в Лувре, проведал нашего розового ребенка, как мы его называли, чтобы отличать от голубого, из МЕТ (Музей Метрополитен в Нью-Йорке). В Прадо меня поразило, как хороши работы Риберы, у нас его плохо знают. Это исторический живописец с таким точным глазом. В этом смысле Гойя тоже неплох, но, если бы я принадлежал к испанской королевской семье, вряд ли бы я был рад обнаружить себя на картине с физиономией дегенерата. Мы побывали в трех небольших фондах, каждый со своими плюсами и минусами. Где-то есть какой-нибудь Гойя, где-то – лиможская эмаль, которая могла бы быть нашей… Больше всего мне понравился садик, который принадлежал одному художнику конца XIX – начала ХХ века, забыл, как его зовут. Мне показалось, он напоминает садик в Танжере. Скамьи, узорная плитка, потайные источники, скрытые беседки.

12 апреля 2009 г

Мы в Севилье. Я сюда приезжал, когда был президентом Оперы и когда обрушилась декорация. Один человек был убит, многие ранены.

(От переводчика: Это случилось в июле 1992 года. Оперу Пьер Берже возглавлял с 1988 по 1994. Было много историй, вокруг них много страстей, естественно.)

Я не забуду этих людей – музыкантов, хористов, техников – потрясенных, не в силах поверить в то, что произошло, страдающих. Из той поездки я вернулся в ужасе, уничтоженный. Сейчас в Севилье солнце. Это Юг, улицы полны веселых, свободных людей. Идет пасхальная неделя, которая почти не сказывается, на мой взгляд. В ресторанах подают молочного поросенка. Знаешь, арабское влияние здесь совершенно явное. Видишь, Кику, это всё моменты, которые трудно принять, трудно переносить – вот так быть здесь и не мочь ничего разделить с тобой. Я временами жалею, говорю себе, что должен бы был тебя подталкивать, заставлять ездить со мной, не спрашивать твоего мнения. Как-то раз тебе в моем присутствии задали вопрос, почему ты больше не ездишь в Зальцбург – и ты ответил: «Потому что Пьер меня туда не возит». Непросто мне было такое проглотить! Я все время думал об этой твоей фразе, зачем бы ты ее не произнес, просто ли чтобы сказать гадость или ты правда не понимал, и я решил отнести ее на счет твоей утонченной аморальности. А если бы я это сделал? Если бы я потребовал, чтобы ты ехал со мной, в Зальцбург или куда угодно, как бы ты реагировал? Ответ, к несчастью, один — что ты сказал бы «нет».

Сегодня рано утром я думал о тебе. Город уже проснулся, мне было слышно лошадей, которые возят зеленые коляски по желтым улицам. Я на самом деле думал о нас, о нашей первой поездке в Грецию. Мы были молоды. Ты захотел – одна из причуд, которые сопровождали тебя до конца — высветлить волосы. Мы купили нужный состав, и все было прекрасно до того момента, как ты нырнул в море – волосы позеленели. Смятение, ужас. Нам предстоял обед во французском посольстве – ситуацию надо было исправлять. Новое средство, новое мытье головы. На сей раз ты получился темным шатеном, но мы решили остановить эксперимент. Поездки часто проходили сложно. На Сицилию (это было не так уж давно) ты приехал, чтобы получить премию «Золотая роза», которую тебе передал Чильида, а уехал со сломанным плечом, которое так и не срослось.

(От переводчика: это было в 2001 году. Премия присуждается «персоне года в сфере культуры» и вручает ее обычно предыдущий лауреат. Чильида – это тот басконский скульптор, который сделал «причеши-ветер»! – вручал ее Сен-Лорану. А тот в 2002 году – Дэвиду Хокни).

Позже, на ступенях собственного подъезда ты сломал и второе плечо и до конца дней остался инвалидом. Я в любом случае должен признать, что твое мужество меня потрясло. С наложенной шиной, ты произнес в Палермо замечательную речь о Чильиде – чтобы потом сесть в самолет, который я вызвал, и срочно отправиться в Американский Госпиталь. Ах. как хорошо мне был знаком этот Американский Госпиталь! Ты там проводил месяцы и месяцы, раз за разом. В конце концов он превратился в род убежища, за которое ты цеплялся всю жизнь. Именно там обнаружили твой рак. Именно там я узнал, что надежды нет.

Как я тебе говорил, арабское влияние очевидно – именно этим мне дорога Севилья. Арабское искусство и культура, невероятная сила этой цивилизации, которая пронизывает века. Все это великолепно видно в Марокко, но, в некотором смысле, там – копия того, что арабы создали в Испании. В твоем присутствии я чаще всего старался о подобных вещах не рассуждать, потому что это, возможно, тебя бы расстроило. Я понимал, что, несмотря на всю трезвость своих взглядов, ты не был готов судить своих родственников. Ты знал, что они малокультурны и далеки от всего, что тебя вдохновляло, но предпочитал об этом не говорить. Колониализм – это дерьмо, и я это давным-давно понимаю. Понимаю с тех пор, как прочел книгу Андре Виолли «Индокитай SOS». Алжирская война должна была покончить с этим гнусным победительством, в котором твои так отличились. Я не подписал «манифест ста двадцати одного , несмотря на настояния Жан-Поля Фора, чтобы сохранит право посещать тебя каждый день в Валь-де-Грас. И я об этом жалел всю жизнь.

(От переводчика: Манифест, подписанный 121 французским деятелем культуры, против войны в Алжире и за право алжирцев на независимость. А в Валь-де-Грас был военный госпиталь, где, в психиатрии, оказался Ив вскоре после того как был отправлен в армию. Отправлен руководством фирмы Диор, где тогда работал (самого Диора в живых уже не было), администрация в какой-то момент решила, что негоже молодого дизайнера прикрывать от призыва во время войны, снова и снова продлевая ему освобождение как ценному сотруднику. Пьер Берже добыл разрешение ходить в этот самый военный госпиталь и боялся это разрешение потерять. )

В общем, я хочу тебе сказать, что мои убеждения только укрепились в этой поездке в Испанию, и восхищение арабской культурой только возросло. Потом туда пришла кошмарная инквизиция и католицизм, которые накрыли Европу как крышка. И подумать только, что в Оране о медине говорили «черная деревня»!

Ты не сможешь даже представить себе, как красив Алькасар, это чередование лепнины «джебс», глазурованной плитки, эти потолки с такой изысканной росписью по дереву «зуак». Что до садов, о них все знают. Фонтаны, дворики, водогоны сменяют друг друга. Все это истинное очарование и одновременно воплощение абсолютной точного расчета.

Скажу еще раз, я хотел бы, чтобы ты был здесь. Но это я обращаюсь к Иву из моей молодости, всему открытому, легкому на подъем, интеллигентному, блестящему уму, готовому полюбить все, всегда доступному, умеющему восхищаться. Не к тому, в которого ты превратился, когда алкоголь и наркотики распылили твои способности, прежде чем просто разорвать тебя. Не к тому, из последних лет, когда ты скрывался внутри некоего персонажа, брюзги, закрытого, мрачного, не знающего ни радости, ни желаний. Этого персонажа, который так мало был на тебя похож, который служил тебе, как доспех, защищающий от жизни и от других людей – я его не любил. Но я любил тебя, так что принял и его, и, опять же, помогал тебе его играть.
Я так никогда и не смог пойти тебе поперек. Я усвоил привычку делиться своими чувствами с другими, а тебя держать на расстоянии от всей этой жизни, которая тебя больше не интересовала. Поверь, мне мучительно это писать. Я всегда думал, что ты много страдал. Ты так говорил, и я в это верил. Этот мрак постоянной тоски, который окутывал твое лицо все последние годы, невыносимо было видеть, однако с этим надо было жить и делать вид, что не замечаешь. Этот мрак присутствовал во всем, всегда, и ничто не могло его рассеять. Эта меланхолия, черная желчь, которая тебя точила, добиралась до всех, кто был с тобой рядом, но другие тебя интересовали так отдаленно, что ты их просто не замечал.

Каждый прилагал усилия, чтобы если не развлечь тебя, то хотя бы заставить самую малость участвовать в жизни. В глупой повседневной жизни. Но даже так – ты не мог. Ты нашел убежище в булимии и невероятном гурманстве. Ты, который прежде – и с полным правом – гордился своим телом, ты дошел до того, что так его ненавидел, что начал уродовать. «Я превратился в монстра», — говорил ты, и это была правда. Мазохизм, с которым ты так увлеченно играл, взял реванш. Это из-за него, я уверен, ты себя уничтожал в течение стольких лет. Сначала при помощи алкоголя, наркотиков, потом – объедаясь. Это обжорство, я всегда знал, в немалой степени было направлено против меня. Такой способ сказать мне: «ты отобрал у меня наркотики и алкоголь – но я отомщу». Чего ты не понимал – так это то, что первым, по кому это ударит, будешь ты. Ты был инфантилен, и стратегии твои были детские. Я любил тебя и за это…

Похожее изображение

13 апреля 2009 г.

Сегодня утром я думал о тебе и говорил себе, моя жизнь рядом с тобой вся целиком прошла в попытках тебя уберечь от всего. Если что-то могло тебя расстроить – я даже не говорю о самых тяжелых событиях – от тебя это скрывали. Это не было произнесено, однако в доме моды все до единого поступали точно так же. То же было в вашей семье. Мы были в Марракеше, когда умерла твоя бабушка, и твоя мать и сестры не захотели, чтобы я тебе об этом сказал. Ты узнал только вернувшись в Париж. Примеров в этом роде предостаточно. И последний – твоя смерть, глиобластома, о которой ты так и не узнал. Должен ли я был тебе сказать? Я решил тогда, что нет, конечно же. Дела твои были в порядке, завещание хранилось у нотариуса, не было никакого смысла тебе сообщать. Врачи были согласны со мной, потому что знали, что ты не перенес бы такого известия. Для этого у тебя не было ни необходимого мужества, ни физических сил. Ты ни разу не задал нам ни малейшего вопроса – ни мне, ни Филиппу.

До самого конца ты был уверен, что страдаешь от последствий того, что несколько раз падал в Танжере. Нужно сказать, это были совсем не шутки – трижды ты падал на одной и той же каменной лестнице и каждый раз выходил из больницы с восемью новыми швами. И в больнице же ты и находился, когда я в тот раз пришел к тебе. Так что нетрудно было сказать, что все проблемы из-за этих падений. Так сказали тебе медики, так сказал тебе я, так ты и думал. Ты так и думал, я уверен, потому что ты от меня не скрывал своих страхов и тревог. Как раз наоборот. И ты просто умер однажды в воскресенье ближе к вечеру. Да, я защищал тебя от тебя самого. Может быть, излишне? Некоторые так и полагают, в том числе кое-кто из друзей. Но знают ли они, и что именно они знают? Они знают очень мало, на самом деле. Знают ли они, что в Нью-Йорке ты попытался броситься из окна в отеле «Пьер» , я удержал тебя и у меня чуть не разжались руки, а ты был уже совсем снаружи? И потом снова, в Антверпене? Они знают, что однажды ты кинулся под колеса полицейской машины, которая чудом отвернула, флики выскочили, от души осыпали тебя ругательствами, а мне посоветовали отправить тебя лечиться? И сколько было еще других случаев! Эта роль, ты это знаешь, подошла мне идеально, как перчатка. Твоя тебе тоже очень шла. Ты решил быть любовником смерти.

Я подумал, что надо заказать мессу к годовщине твоей смерти. Я спрашивал себя, что делать, и вспомнил, что в прошлом году столько людей не смогли войти в церковь из-за службы безопасности президента Республики, что теперь это стало бы такой возможностью их вознаградить.

Сегодня утром, в одной церкви на севильской равнине я поставил за тебя свечу. Я сказал «за тебя» — это просто такое выражение, я имел в виду «вместо тебя», ты же знаешь, я абсолютный агностик. Добавлю, что действия папы меня легко превратили бы еще и в антиклерикала, но ты ставил свечи за свою бабушку, за успех своих коллекций, за Мужика, за себя, может быть, и за меня тоже, так что мне ничего не стоило это сделать. Я и раньше так делал, просто не говорил тебе.

14 апреля 2009 г

Красивые места по дороге от Севильи до Толедо. Толедо — город арабский, еврейский, католический. Католики, как они говорят, все сохранили – на самом деле они все разрушили и в некотором смысле подвергли унижению арабов, устроив церкви и соборы на месте мечетей.

Сурбаран возвышается над всей испанской живописью. Удивительна дистанция, на которой он остается от своего сюжета. У других художников с их сюжетом возникает эмпатия, у него – никакой. Его кисть одна прикасается к холсту. Ни сердце, ни дух как будто вовсе не участвуют. И однако! Такая феноменальная аристократическая сдержанность. Я не знаю больше ни одного художника, о котором мог бы это сказать. Ты любил живопись – о, и как сильно! – но, на мой взгляд, слишком большое значение придавал сюжетам. На одном аукционе в Цюрихе ты не захотел покупать «Моряка» Матисса – он тебе не понравился, я так и не понял, почему. Зря я тебя послушал. Я жалел об этом полотне, и до сих пор жалею. А теперь я слишком стар, чтобы начинать новую коллекцию. Жаль, потому что я точно знаю, что если бы время мое не было бы уже отмерено, я я бы снова это сделал. Ты спросишь, откуда у меня такая уверенность — не знаю, но она у меня есть. Я также не знаю откуда вообще у меня вкус к этому, потому что ничего его не предвещало. В моей семье не интересовались искусством ни в каком виде, ничего в нем не понимали, мы жили в окружении безобразной мебели, картин и предметов. В детстве я находил убежище в мире книг, а попадая в музеи, ничего особенного не чувствовал. Что потом случилось? Может быть, решающим было мое знакомство с Бюффе. Я не могу сказать точно. В любом случае, в один прекрасный день – так, как людям случается уверовать, так, как вдруг понимаешь, что говоришь на иностранном языке — я осознал, что понимаю искусство. Как раз тогда я встретился с тобой. Я всегда думал, что это не случайное совпадение. Ты меня слушал, ты доверял мне безоговорочно, как и во всем, ты позволил мне заострить мой взгляд, отточить вкус, а самое главное — найти себя самого, потому что именно здесь я себя нашел. В прикладном искусстве и особенно в живописи.

Это так странно – ведь пусть я и не писатель, но все-таки написал несколько книг, пусть не музыкант, но играл на скрипке, могу читать партитуру. В отличие от этого, ни живописи, ни рисунку я никогда не учился. И однако именно изобразительное искусство сильнее всего трогает мою душу, именно оно мне необходимо, именно его я лучше всего понимаю, оно доставляет мне наибольшее блаженство. Я часто жалел, что не прослушал курса истории искусств. Изменилось ли бы от этого что-нибудь? Я не стал бы любить живопись больше или меньше…
Мне отвратительно в культуре дидактическое и все что на него похоже. Чтобы по-настоящему любить, нужно все забыть, и именно так со мной всегда и было.

15 апреля 2009 г.

Прибыли в Гранаду, погода неважная, холодно. Черные тучи не отличишь от контуров гор. Помнишь одну ледяную Пасху в Марракеше? Это было уже очень давно, мы пригласили друзей, но они, как-то странно, уехали от нас смотреть юг Марокко. Делать нам было нечего, и мы коротали время, занимаясь любовью. Как же они были нежны и прекрасны, те марокканские парни! Они все были футболисты, у них были мускулистые тела. Сходясь с ними, невозможно было думать ни о деньгах, ни о вульгарности. Это не имело отношения к сексуальному туризму, который мы всегда осуждали, так же как презирали тех, кто пользовался чужой бедностью и несчастьем. Нередко после любви они рассказывали о своей стране, своей религии, культуре. Они все гордились тем, что родились марокканцами. Среди них были арабы, были и берберы с пастельными веками. Это были еще времена старого Марокко, его еще не наводнили знаменитости, там никто не знал названий роскошных марок одежды, и не слышали даже твоего имени.

Похожее изображение

16 апреля 2009 г.

Сегодня утром – поход в Альгамбру и прославленные сады Хенералифе. Лет пятнадцать назад я в них уже был. Все оказалось так же как мне запомнилось – восхитительно. Сегодня же вечером мы прибыли в Гибралтар. С тех самых пор, как у нас появился дом в Танжере, мне хотелось побывать на этих скалах. Какое странное место! Все тут английское – язык, деньги – и в то же время испанское. Здесь, наверное, было очень красиво, пока в это место не вцепились торговцы недвижимостью. Местная газета «Гибралтар Кроникл» пишет о гомосексуале, убитом собственным мужем. «Killed by his husband». В Испании однополый брак разрешен законом. В таком применении слово «муж», «husband», меня по-прежнему удивляет. Ведь в данном случае никого, кроме мужей быть и не может? Не хотел бы я иметь мужа. Тайны семантики.

Мы заключили гражданский союз ПАКС, очень просто и очень серьезно. Какая была в том нужда, после всех лет, которые мы провели вместе? И однако меня очень тронуло, когда через несколько дней ты мне сказал, что доволен, что мы заключили ПАКС, но – добавил ты – это ведь ничего не меняет. И в самом деле, это ничего не изменило, потому что этот гражданский союз – не соединял ли он нас с самого начала? Ведь именно такой договор мы и заключили, когда узнали друг друга. Как романтические подростки, которые соединяют, порезав, руки, чтобы кровь слилась и перемешалась. Я снова вижу, как ты пришел в аэропорт Орли встречать меня из Марселя. Я только что расстался с Бернаром. Ты был такой тонкий, такой юный, такой красивый, такой застенчивый, такой лучезарный, что я понял — я прав, мы оба правы, и жизнь вот-вот раскроется перед нами. Я, как и ты, не знал, что за жизнь нас ждет, из чего она будет состоять, но я был уверен, что мы пройдем ее вместе. Так и произошло. Я за всю жизнь не нашел слов, чтобы до конца выразить, насколько меня трогала твоя беспечность. Ведь дело было в том, что ты предоставил мне печься о тебе. Если бы ты знал, как много для меня значит доверие, которое ты мне оказывал все эти годы, когда позволял мне все решать, и ни разу не попросил ни счетов, ни объяснений. Эта слепая вера мне переворачивает душу даже сейчас, когда я это пишу. Это самое прекрасное доказательство любви, которое можно дать. И что бы ни происходило между нами, этот договор, который нас связал, никогда не подвергался сомнению.

Слава, которой ты добился – я тебе ее желал еще до того, как ты выпустил первую коллекцию на улице Спонтини. Я тебе ее желал, и она пришла к тебе. Но не надо заблуждаться – пусть я готовил боеприпасы, снабжение и пополнение – именно ты вел бои, именно ты был генералом Империи, который вел нас от победы к победе. Ты и только ты вступал в битву, умело управляя всеми силами, и возвращался, увенчанный лаврами. Ах, эти победы! Как я был им рад! А слава – с каким чувством я наблюдал, как она приближалась, а потом вознесла тебя и показала всему миру и больше не оставила никогда…
Это было время отваги и дерзости, это были время нашей молодости. Битлз явились из Ливерпуля, Нуреев из Москвы, Годар из Швейцарии, а из Орана – ты. У нас не было денег, и мы о них и не заботились. Самое главное, мы не уважали их. Когда у нас появились деньги, ничего не изменилось. Никто, кроме тебя и меня, не знает, как все на самом деле обстояло в этом вопросе. Как и во множестве других. Все золото мира не стоит жизни одной собаки, говорила моя мать, когда я еще был ребенком. Эти слова я помню всю жизнь, пусть между жизнью собаки и золотом мало общего. Хотя, конечно, не с тобой говорить о собаках и о твоей к ним безмерной, иногда даже смешной любви. Я же знаю, что за свою собаку ты бы отдал все золото мира.

17 апреля 2009 г.

Похожее изображение

Я в Марракеше, и снова удивляюсь, какую чудесную работу проделал Мэдисон в саду Мажореля за все эти, уже немалые, годы. Красиво и, главное, с точным расчетом. Кадки, которые ты раскрасил в неожиданные цвета, уходят в глубь аллей. После несравненных садов Андалусии наш мог бы меня разочаровать, но этого не случилось. Конечно, он не похож на них, но их роднит то, что они рождены под ярким солнцем и там и здесь есть бугенвиллеи, амариллис и кактусы.

18 апреля 2009 г.

Провел день с несколькими предпринимателями, потом с Кристофом Мартином, которому я заказал обновить музей.

(От переводчика: Кристоф Мартин продолжает работать, вот его сайт )

Проект очень красивый, но, к несчастью, музей придется закрыть на несколько месяцев. Но ничего. В этом году нужно иметь в виду рамадан, который выпадает на 15 августа и который остановит все на несколько недель. Помнишь, как мы приехали в Марракеш в Курбан-Байрам, понятия об этом не имея, и изумились, что экономка Маджуба не пришла нас встречать? Потом мы провели там не один период рамадана и привыкли к обычаям ислама. Как этот дом был красив, со своими двумя патио, с бассейном из узорной плитки, который нам был вместо плавательного бассейна (у нас хватало воображения) и позволил нам провести не один август, не слишком страдая от жары! Спали днем, худо-бедно пользовались сквозняками. Занимались любовью.

24 апреля 2009 г.

Ив, мой Ив, я тебе не писал с тех пор, как вернулся в Париж. Я возвращаюсь в Марракеш на свадьбу внучки Мареллы. Всю неделю проведу там. Начал завозить мебель на улицу Бонапарт. Множество вещей прибывает с улицы Бабилон, в том числе «канапе Шанель», которое ты заказал для малого салона, птица сенуфо, торшеры и мраморные колонны из столовой, медальон Людовика XIV, который был у меня на острове Сен-Луи. Я купил коромандельскую бежевую ширму, XVII век, с козочкой и ланью, отдыхающими среди сосновых деревьев. Жак Гранж дал мне ценные советы. Благодаря ему удалось разместить тот стеклянный столик, который прибыл из дома Шанель. И единственная картина – Кирико, первый холст, который мы приобрели и который я не выставил на аукцион из-за сложностей с комитетом Кирико.

Удалось, помимо пяти пар замшевых занавесей для библиотеки, сделать еще две для салона. Мне очень понравилось, и я уверен, ты был бы доволен. Я хотел создать атмосферу в духе Жерара Милля, и мне это, думаю, удалось, в том числе благодаря Жаку.

Ты даже представить себе не можешь, насколько это успокаивает – жить в окружении вещей, которые принадлежали нам двоим, которые я знаю столько лет, которые мне говорят о тебе. Две пирамиды из горного хрусталя, находившиеся тоже на острове Сен-Луи и которые когда-то принадлежали Мисе Серт – и они теперь здесь. Помнишь, как они тебе нравились?

Приводя в порядок бумаги, я перечитал письмо, которое ты мне написал в день открытия своей выставки «Невероятные путешествия». Дочитывал я его в слезах. Это признание в любви, ты иногда их делал. Ты подписался «Ив, твой всегда и навсегда». Это был 2006 год, за два года до твоей смерти. Такие вещи невозможно произносить, это на грани мелодрамы, однако ведь с самого первого дня мы знали, ты и я, что это навсегда. Это и звучит в твоем письме. В песне Жака Бреля «Старые любовники», которую включили в церкви Св.Рока к день твоих похорон, говорится именно об этом. Именно поэтому я ее выбрал. Да, мы пережили бури и кораблекрушения, но мы ни разу не усомнились в этом навсегда. Однажды, ты это знаешь, я едва не ушел от тебя к Мэдисону. Я не ушел из-за этого навсегда. Из-за этого навсегда я принял твой последний вздох и закрыл тебе глаза. Навсегда, которому я был верен, пусть иногда за это дорого приходилось платить.

После тебя Мэдисон остается самой важной историей в моей жизни. Он появился в тот момент, когда с тобой все было плохо, когда все было плохо со мной, когда тебя поработили алкоголь и наркотики, чтобы больше никогда не выпустить. Ничто не помогло, ни курсы дезинтоксикации, ни врачи, ни психиатры, ни психоаналитики, ни я. Это было время, когда я не знал, что еще придумать, когда частью нашей повседневной жизни стала ложь, потому что надо было делать вид, скрывать, ничего не показывать. Время, когда никто не знал, сможешь ли ты сделать следующую коллекцию, время, когда мы шли по краю пропасти, а со всех сторон подстерегали сплетники и журналисты. Но не дремала твоя судьба, которая до самого конца уберегала тебя от самого худшего. Именно в это время появился Мэдисон. Я, вероятно, обязан ему тем, что смог пережить эту бурю. Он принес мне то, чего я ждал: свою молодость, свою культуру, свою отвагу, свою цельность, свою любовь. Ты его полюбил, потом перестал выносить, потом полюбил снова. Восхищение и нежность, которые он питал к тебе, говорили за него и свидетельствовали о его человеческих качествах. Сейчас с тех пор прошли уже годы. Когда он появился снова, тебе уже было нечего бояться, и ты понял, что я нашел в нем то, чего никто на свете мне не мог бы дать: уникальные отношения, свободные от демонов ревности, основанные на уверенности. Спасибо тебе, что ты это понял. Время войны миновало, пришло время мира.

Похожее изображение

25 апреля 2009 г.

Очень красивая свадьба у внучки Мареллы. Вчера – ужин в риаде, внутреннем садике у мечети Муассин, сегодня завтрак, после мессы в церкви Марракеша, в изысканном саду, который создал Мэдисон. Тебе бы очень понравилось. Более сотни гостей разместились у столов, накрытых на траве под фруктовыми деревьями. Ветки абрикосов уже тяжелы от плодов, миндаль весь в цвету, это магическое место, одно из самых красивых, какие я видел. Ни абрикосы, ни миндаль еще не созрели, но этого уже недолго ждать, ты же знаешь, как рано здесь наступает весна. Как всякий раз, я ходил собраться с мыслями возле твоего памятника. Я был один, и у меня теснило сердце, когда я думал о годовщине, которая наступит 1 июня. Ты родился первого августа. Ты должен был умереть первого числа другого месяца. Сегодня утром я очень рано проснулся, из-за птиц, которые шумно встречали утреннюю зарю. Я подумал о Дар-эль-Ханче, где, помнишь, петухи перекликались среди ночи, мелия роняла свои синие цветы, а звук фонтана сопровождал нас и во сне… Как раз тогда мы открыли для себя сад Мажореля, не зная, что однажды он станет нашим, хотя уже приходили туда каждый день. Там никого не бывало, сад был загадочным, потайным, заброшенным. По вечерам, как часто бывает в Марракеше, поднимался ветер, он посвистывал в пальмах, перебирал листья бугенвиллей.
Именно тогда мы привязались к этому саду. Позже, когда строительные компании захотели его разрушить, мы сделали все, чтобы им помешать – и купили его. Теперь каждый год туда приходит более 600 000 посетителей, я думаю, мы можем гордиться.

28 апреля 2009 г.

«Что сталось с моими друзьями, думаю, их унес ветер». Рютбеф, помнишь? Сколько раз ты жаловался на одиночество? Но это не ветер их унес, твоих друзей, это ты сам. Ведь это ты отказывался их видеть. «Я их все-таки люблю, — говорил ты мне, – просто не могу». Те, о которых я говорю, читая эти строки, поймут, хотя, по большей части, они и не нуждаются в моих свидетельствах. Отвечая на опросник Пруста, ты, когда тебя спрашивали, «что для вас худшее из несчастий», говорил «одиночество». Знал ли ты тогда, что одиночество будет сопровождать тебя с безупречной верностью до конца дней? Что пространство вокруг тебя будет становиться все теснее, воздух – все более разреженным, ночь будет наступать все раньше?

Как в «Генрихе IV» Пиранделло, мы все, которые тебя окружали, знали наизусть свой текст и декламировали его, с единственной надеждой — на какое-то время вырвать тебя из когтей душевных мук. Когда занавес опускался, все были уже без сил, измученные, как будто вытаскивали на берег утопающего пловца. Ты каждый день шел ко дну. И уже не так много людей было рядом, чтобы прийти на помощь. Твой дом моды был последним спасательным кругом, но потеряв и его, ты уже не знал, за кого или за что схватиться. Ты можешь представить себе, как страдал я, бессильный, когда ты отбивался от ветряных мельниц? Тебе посчастливилось встретить Филиппа, который был с тобой рядом, он стал оберегать тебя в свой черед. Так что ты не был одинок, по крайней мере, в действительности, и я успокоился, тем более, я знал, если что-то хоть немного пойдет не так, ты позовешь меня. Таков был наш кодекс, наш пакт. Ты каждый раз так и делал и каждый раз я спешил к тебе. «Именно ты закроешь мне глаза», много раз говорил ты мне. Тебе нравились формулы. Я закрыл тебе глаза. Я не знал, что это будет так трудно – они не хотели оставаться закрытыми. Санитар положил тебе по компрессу на каждый. Было 23 часа 12 минут.

30 апреля 2009 г.

Сегодня утром я узнал одну новость, которая меня поразила и очаровала: рукопись «Мадам Бовари» доступна в интернете. Это самое потрясающее событие со времен высадки на Луну. «Бовари», шедевр из шедевров, рукопись, где лицом к лицу встречаются мученичество Флобера и его гений, мы видим его исправления, его помарки, целые страницы, меченые черными шрамами, видим, как работает ювелир и одновременно бык на пахоте – и теперь миллионы людей смогут им восхититься, его прочувствовать во всех подробностях! Так и вижу, как ты улыбаешься и говоришь: «Хватит про Флобера, ты с ума сходишь». Да, я схожу с ума от восторга. И так я уже не могу без дрожи смотреть на рукопись плана «Воспитания», который у меня в библиотеке – а теперь «Бовари»! Я так рад жить в это время, присутствовать при таких потрясениях. Как меня бесит всякая ностальгия и как мне нравится нынешняя эпоха, когда открываются двери в будущее, когда летают в космос, когда за несколько часов можно добраться на край света, позвонить куда угодно, послать и получить электронную почту, когда культура вышла на уровни, о которых никогда и не мечталось, когда гигантские шаги делает наука! Мне грустно, что придется однажды его покинуть, хотелось бы мне посмотреть, что будет дальше.

А тебе были дороги воспоминания, они тебя оберегали, как ты считал – но, однако, ты поднимался выше всего, именно когда особенно близко подходил к собственному времени. Не забывай, что ты создал прет-а-порте и одного этого тебе хватило бы для вечной славы. Сейчас трудно вообразить, что до тебя прет-а-порте не существовало – но это так. Ты создал внешний вид современной женщины: во всем мире ясно видно твое влияние – женщин в брюках уже не счесть – и подумать только, что когда-то в Нью-Йорке мы не могли позавтракать, потому что Бетти, которая была с нами, была одета в брюки и нас не хотели впустить ни в один ресторан! Не говоря о многом другом, что тебе известно не хуже чем мне. Ты можешь гордиться собой. Помнишь тот случай, когда Шанель предложила мне управлять своим домом моды?

Я говорю об этом иногда с Клод Делэ. «Сен-Лоран – это очень хорошо, но вы же не будете колебаться, выбирая между домом моды и империей». Я и не колебался, ни секунды, я послал ей цветов, белых, которые ей нравились. Она не учла, что, помимо дома моды, был еще ты, и я любил тебя. И это при том, что она назвала тебя своим преемником, которым ты и стал – и каким! «И слышать не хочу, что Баленсиага талантлив – особенно от вас! Вообще хватит с меня этих гомиков, которые шьют платья». Относила ли она и тебя к этой категории? Я так никогда и не узнал. Я перестал с ней встречаться, потому что она сделалась очень озлобленной, ей нельзя было ни возражать, ни защищать друзей, на которых она нападала, и такое положение становилось все более унизительно. Но я очень высоко ее ставил. Ты продолжил ее дело, только прошел дальше.02

Я часто задаюсь вопросом, сознавал ли ты, что главная твоя заслуга состояла в том, что ты, выйдя за территорию эстетического, вступил на поле социального. Если Шанель, как говорят, дала женщинам свободу, то ты дал им власть. Ты прекрасно понимал, что власть захвачена мужчинами, и заставил их, передав свою одежду женщинам, наделить их властью. Вот что ты сделал. И смокинг, куртка-сафари, брючный костюм, бушлат, тренч – тому свидетельство. Во всем не было ни тени андрогинности. Каждый оставался собой. Одетые таким образом, женщины развивали свою женственность, излучали эротическое волнение. Именно поэтому, Ив, ты – единственный, кроме Шанель, гениальный кутюрье. Другие – даже самые великие, Диор, Баленсиага, Скьяпарелли – пребывают в своем эстетическом лагере, они не совершили прыжка вовне. Ты говорил, что мода была бы довольно скучным делом, если бы заключалась только в том, чтоб наряжать богатых женщин. Создав прет-а-порте, ты произвел революцию в мире моды. Браво, господин Сен-Лоран!

8 мая 2009 г.

Я возвратился в Париж. Хотел написать тебе раньше, но всё как сговорилось мне мешать. Все эти праздники мая месяца! И когда закончатся эти поминки, неприличные во времена объединенной Европы?

В Марракеше один француз мне сказал, что пара, которую мы с тобой составили, помогла ему принять собственную гомосексульность и жить с ней. И я не первый раз это слышу! Еще Жан-Поль Готье так говорил, в этих же самых выражениях. И каждый раз я рад это слышать, несмотря на то что, как ты знаешь, я резко против всякой групповщины, против этих гетто, наподобие квартала Марэ, где все до единого будут педерасты – хоть мясник, хоть мастер в химчистке, хоть пекарь. Я просто впадаю в ступор, видя эти улицы без женщин. Это для меня так же странно, как евреи, которые желают жить только среди арабов, или арабы, живущие исключительно среди евреев. Это определенно не то, чего хотели борцы с расизмом, с гомофобией, с антисемитизмом. По крайней мере, я.
Свою сексуальность мы никогда не прятали, но и не проявляли демонстративно. Это не было основанием ни для стыда, ни для гордости, пусть марши Гордости и существуют. Хотя, при всем том, я понимаю, о чем они – это гордость людей, отвоевавших право быть гомосексуалами. Но не будем заблуждаться. Если мы, ты и я, смогли жить нормально, то это потому, что наша сексуальная жизнь была нормальной, и никакого выбора у нас не было.

Это довольно низко – говорить, будто гомосексуал делает выбор. Я прекрасно понимаю, какую роль я сыграл – когда мы познакомились, тебе было двадцать лет и ты никогда еще не жил с мужчиной. Это не просто, но мне удалось доказать тебе, что мы сможем жить просто, надо только оставаться честным. Тем не менее, я не забываю обо всех тех людях, которые не могут жить открыто, которые по разным причинам – социальным, семейным, профессиональным – вынуждены прятаться и притворяться. Именно ради них я ввязался в борьбу за права гомосексуалистов. У нас лично не было в этом никакой необходимости, потому что нам повезло. Я уже рассказывал тебе о том письме, которое мне написала мать, когда мне было восемнадцать лет, и я уехал из Ла-Рошели в Париж. Я потерял само письмо, но не забыл его. Пересказав мне разные новости, она добавляла: «Теперь хочу сказать тебе по поводу твоего гомосексуализма. Ты знаешь, что меня ничто не может шокировать, и что прежде всего я хочу, чтобы ты был счастлив, но меня тревожат твои знакомства. Если ты стал гомосексуалистом из снобизма или из карьеризма, то знай, что я буду тебя осуждать». Но я не был ни снобом, ни карьеристом, я вступил на дорогу и шел по ней, понятия не имея, куда она ведет меня. В один прекрасный день эта дорога привела меня к тебе.

9 мая 2009 г.

2

Сегодня ночью я видел сон, будто мы с тобой вместе в конной упряжке объезжаем гору Каниси, хотя ты не так уж часто со мной ездил. Тебе было скучно. Я сколько угодно мог расписывать, как чудесно наблюдать медленно проплывающие мимо сельские просторы, но ты со мной не хотел. Мне нравилась тогдашняя жизнь, нравились лошади. Я захотел стать первоклассным конником-драйвером – которым в результате не стал – участвовать в скачках, и – почему бы нет – побеждать в них. Сейчас, видя в журналах фотографии упряжек и лошадей, я жалею о них. Я продал и лошадей, и коляски.

Помню уроки, которые мне давал один профессионал, он был из Германии (как и экипажи). Он мне рассказывал о липпицианских лошадях, лошадях Людвига II Баварского. Я не стал настолько хорошим спортсменом, чтобы завести подобных лошадей, но все равно проводил счастливейшие часы, объезжая шагом и рысью просторы Нормандии. Продолжение сна, Ив, я не помню, только что мы сидели бок о бок и двигались по дороге в Туке. Я сохранил лебедя из бисквитного фарфора, которого ты купил в бутике в замке Нойшванштайн, вместо с фотографией Сисси. От Мари-Лор де Ноайль ты унаследовал искусство соединять простые предметы, вроде почтовых открыток, и полотна мастеров. Мало кто это понял. Во всяком случае, не поняло большинство из тех, кто посетил улицу Бабилон перед аукционом. Вся твоя тонкость и твой вкус отражаются в этом недорогом куске фарфора. Сколько раз мы приезжали в этот замок! И каждый раз волшебство действовало. Марокканский павильон Линдерхоф, капелла Нойшванштайна, зеркальная галерея Херренкимзее – мы все это выучили наизусть, так же как во всех подробностях изучили жизнь Людвига II – жизнь и смерть. Сколько раз мы обсуждали первое представление «Тристана и Изольды» в 1865 году? Король, один в пустом театре, и брат и сестра Карольсфельд (От переводчика: не брат и сестра, а муж и жена, Ludwig и Malvina Schnorr von Carolsfeld) умирают по очереди, выпив любовного напитка, поданного Брангвеной.

10 мая 2009 г.

Мне снова попался текст, который я написал когда-то, прочитав у Рембо: «…рука, держащая перо, стоит руки пахаря на плуге». Я адресую его тебе, он будет вместо письма. В конце концов, и там тоже я говорю о себе:

«Старая фантазия, как часто она приходит на ум, как часто я ее отгоняю… Это множество слов, которое выстраивается, как неприятельские солдаты — мне предстоит сразиться и победить каждого, одного за другим, или пасть, задавленным их количеством. Бой уже мне кажется неравным – одно перо против стольких противников! И это без тех, которые еще готовятся вступить в стычку. Вот-вот они будут здесь. Они не сомневаются, что победят меня. Они меня выслеживают, подстерегают, они не жалеют времени. Время! У меня именно его-то и нет! Я так много его потерял, что почти ничего не осталось, так что я не стану надеяться на чудеса, изображать щедрость, растрачивать его. Я должен организовать оборону, защитить себя, подготовить нападение.

Я не могу позволить себе роскошь прямой атаки, это слишком рискованно, и пополнения не будет, я совсем один и могу рассчитывать только на собственную бдительность. Я их изучил, этих врагов – сейчас момент, когда противники приглядываются, демонстрируют себя друг другу, пытаются оценить свои и чужие силы. Поначалу с ними легко – со словами, это ведь о них идет речь – они будто бы поддаются, повинуются, выстраиваются как ты хочешь, но внезапно, непонятно почему, поднимают мятеж, рассыпаются во все стороны, отказываются вставать в шеренгу, и, как конь, встретив преграду, застывают на месте, неподвижные, оцепенелые.
Я знаю, о чем говорю. Сколько раз мне приходилось разворачиваться и возвращаться? Я перестал считать. Есть ловкие люди – я с ними знаком, я их уже достаточно повидал с тех пор, как охраняю границы писательства. Ловкие люди избегают путей с преградами, они аккуратно ведут свои небольшие группки слов, отполированных, как новенькие монеты, направляют их в поход через те сто пятьдесят страниц, которые необходимы, чтобы не показаться смешным – и возвращают, рысцой эпилога, в мирную конюшню, где поджидает читатель. Я в грош не ставлю подобные променады, они, конечно, полезны для здоровья, и даже дети могут в них участвовать. С этими ловкачами, о которых я говорю, вы не рискуете отморозить ноги в реке Березине под взглядом единственного глаза Кутузова, речь вообще не идет о передовой. С ними вы все время остаетесь в тепле, под крышей. Никаких настоящих баталий. Не будет и побед, но также и поражений, только бесконечные мелкие стычки, ненужные, не срочные, где в картонных декорациях противостоят друг другу киношные солдаты, которые только и ждут окончания фильма, чтобы пойти домой».

11 мая 2009

6

В том тексте, который я тебе послал вчера, говорится, конечно же, обо мне самом, но все это можно сказать о ком угодно, причастном к творчеству, ты это понимаешь лучше, чем кто бы то ни было. Творчество – это борьба сначала с самим собой, а потом со всеми и со всем. Борьба ежесекундная. Я не верю в безмятежных гениев, которые сидят и ждут вдохновения, подлинные гении – мученики: Флобер, Пруст, Толстой, Джойс, Селин, Жене. Я назвал только писателей, но есть ведь и другие – художники, музыканты, философы, а иногда и кутюрье – пусть мода и не является искусством. Я могу засвидетельствовать, что ты был одним из мучеников, о которых я говорю, что вся твоя жизнь состояла из ужаса и тревоги, и я должен признать, что самые кошмарные годы оказались наилучшими для творчества. Бодлер о таком уже говорил. Разве можно забыть те коллекции? Те, которые ты велел показывать под целые акты из «Тоски» и «Тристана и Изольды». Коллекции безумца, коллекции наивысшего мастерства. Коллекции, которые очень дорого тебе обошлись, и, позволь признаться, мне тоже. Однажды я ушел, решив расстаться с улицей Бабилон. Ты предпочел, чтобы я остался на месте, а сам разместился в студии. Приходил туда спать, приводил своих жиголо, покуда как-то не позвонил мне в слезах и не позвал прийти и забрать домой. Потом вернулись демоны, и я переехал в отель. О, не слишком далеко, в «Лютецию», в конце той же улицы Бабилон. Я не мог уйти от тебя на большее расстояние. На самом деле, как ты понял, я так и не смог вообще от тебя уйти. Только твоя смерть освободила меня от страхов, от моей тревоги, от этого телефона, который постоянно соединял нас хоть через полмира. От моего невроза, может быть. И что же, обрел я теперь покой? Нет, за мной тянутся слишком давние привычки; но я выучился терпению – я, нетерпеливый – такому, как пишет Джойс в «Поминках по Финнегану»: «А теперь терпение; и помните, терпение – великая вещь, и более всего мы должны избегать чего-то, подобного не имению или потере терпения». Знай, что каждый день я спрашиваю сам себя – а понравился бы тебе сегодняшний закат? а то, как дождь стекает по крыше моего сада? Твое отсутствие именно в этом – ты ничего не можешь разделить со мной.

Я убеждаю себя, что тебе бы понравилось одно или другое, вот, например, «Макбет» позавчера в Опере Бастилии, ведь тебе до безумия понравился тот, который мы слушали в Зальцбурге, в скалах, с Грейс Бамбри и Фишером-Дискау. Частенько, прежде чем пойти на спектакль, ты меня спрашивал: «Как тебе кажется, это для меня?» Нынешний «Макбет» был для тебя…

15 мая 2009 г.

Я рассказал тебе о «Макбете» и задумался обо всех операх и драматических постановках, которые мы посмотрели и запомнили. Как их забыть? Как забыть «Короля Лира» Питера Брука, «Фауста» Грюбера, «Толлер» и «Сказки Гофмана» Шеро, множество спектаклей Боба Уилсона, «Добрый человек из Чычуани» и «Комическия иллюзия» Стрелера, «Дон Джованни» Ханеке, Мольер в постановках Витеза, «Святой Франциск Ассизский» Питера Селларса, «Вишневый сад» Брука? А сколько я не упомянул! Театр и опера были частью нашей жизни. Они ее питали.

16 мая 2009 г.

Маляры ушли, и я снова могу жить среди нашей мебели, наших вещей.

17 мая 2009 г.

Чем ближе подходит 1 июня, тем больший страх я чувствую. Будет одна месса в церкви Св. Роха, другая в Маракеше. Только любовь к тебе могла заставить меня организовывать эти мессы — меня, атеиста, потомка протестантов. Прежде всего, это способ соединить тех, кто тебя любил, и тех, кто не был с тобой знаком. Я только что услышал русскую пианистку Юдину, она исключительна в опусе 111 Бетховена. Меня не удивляет, что Рихтер был так ею восхищен. Вторая часть производит особенно сильное впечатление, но именно в первой все сыграно, и там Юдина демонстрирует свое высочайшее мастерство. Мечтаю завести айпад, целиком отданный опусу 111, у меня уже есть множество исполнений, но не все. Однажды, помнишь, я запустил его в записи на показе одной коллекции, но уже не помню, кто играл.

20 мая 2009 г.

Внезапно по радио запела Каллас. И, естественно, сомкнулось осадное кольцо воспоминаний. Мы были на всех представлениях «Нормы» в Париже, где пела Каллас, и ты ударил программкой какого-то типа, который ее освистал. Мы давали обед в честь Каллас. Там были Саган, Жанна Моро, Арагон (Орельен перед Розой Мельроз) (От переводчика: сравнивает с героями романа Арагона «Орельен»). Хейзел, твой чихуахуа, сломал ей ноготь, потому что она хотела взять его на руки. На одной встрече у нее дома мы слушали диски, и она нам подарила несколько пиратских, они так у меня и хранятся. Слушая собственное пение, она себя оценивала, иногда делала гримасу, иногда, одобряя, улыбалась: «А вот это неплохо». Помнишь, как ты ей написал после премьеры «Нормы»? «Письмо о любви к Марии Каллас». Так оно и называлось. Не знаю, где сейчас это письмо, хотелось бы его найти.

Картинки по запросу мария каллас

Мы как-то раз пригласили к себе Арагона, чтобы познакомить его с Мишелем Ги, в то время — государственным секретарем по культуре, который, по моей просьбе, устроил Арагону разрешение продолжать проживать на улице Варенн в квартире, которую государство хотело вернуть себе. Мишель, когда я стал благодарить его, сказал: «На самом деле, это мне ты сослужил службу». Я понял, что Мишель дал возможность и президенту Республики выступить покровителем писателя.

Когда она умерла, я был в Афинах. На земле ее предков. «Ле Монд» опубликовала твой текст. Говорили, что она умерла от печали из-за того, что ее оставил Онассис. По правде, она была мертва уже до того, с тех пор, как оказалась вынуждена оставить сцену. О тебе можно было бы сказать то же самое. Вспомни слова Рильке: «Слава – это сумма недопониманий».

22 мая 2009 г.

Как не думать о тебе в Марракеше? Память о тебе просто висит повсюду в воздухе, не хочет уйти из города, который столько значил и в твоей жизни, и в твоем ремесле. Именно здесь, по твоим словам, ты открыл свой цвет, свою палитру. Ты был ослеплен одеждами здешних женщин, зелеными кафтанами, у которых можно было видеть шафранную подкладку, платками, обшитыми гагатовой бахромой – но вместе с этим синими цветами мелий, оранжевыми – кливий, красным гибискусом, перламутровыми нимфеями. Именно здесь, я тому свидетель, ты был счастливее, чем где бы то ни было. Мы оба были счастливее, чем где бы то ни было.

1 июня 2009 г.

Я плохо спал, проснулся, все еще видя тебя на смертном одре. Я в Танжере, прямо сейчас возвращаюсь. Сегодня понедельник Пятидесятницы, мы решили назначить мессу на завтра, 2 июня. Примерно час назад, когда я думал о тебе, Марк Амбрю сообщил мне о смерти Эрика Лами, своего друга – он был в самолете, который разбился в полете из Рио- де-Жанейро в Париж. Я разразился слезами. Не нужно мне было бы таких известий первого июня. Когда –то в Марракеше я представил тебе этих двух молодых ребят, мы выпили по стаканчику в баре их отеля. Я очень их полюбил, и как никто могу понять, как больно Марку. Ему предстоит долго страдать, жить ему будет нелегко, это украденная смерть. Сегодня уже год, всего лишь год. Не знаю, что говорить. Что я точно знаю – это что пусть ты нас и покинул – ты не покинул меня. Я говорю о тебе с Филиппом, и с Пьером, конечно. С кем еще мне говорить? Забыл назвать Мэдисона, который лучше всех тебя знал, который восхищался тобой с наибольшим правом и наиболее осознанно. Время от времени я перечитываю твои письма и те карточки, которые ты мне присылал вместе с цветами. Мне очень больно их читать, я не люблю плакать, но это каждый раз происходит.

2 июня 2009 г.

Сегодня утром в церкви Св. Роха было полным-полно людей. Прекрасная музыка, оркестр и певцы с хорошим звуком, исполняли только Моцарта. Филипп прочитал псалом, а я – речь в твою честь, которую наши друзья постарались оценить. Сегодня вечером я собрал тех же самых друзей на ужин. Все очень хорошо получилось, но, как ты знаешь, веселье не противостоит печали. Думаю о крушении самолета. 228 погибших. Эрик был умный, хитрый, живой. Так больно.

4 июня 2009 .

В Нотр-Дам встреча в память жертв крушения самолета, о котором я тебе рассказывал. Я сидел рядом с Марком, мы провели там несколько невыносимых часов. Заплаканные члены семей, разрушенных этим несчастьем, родители, потерявшие сына, дочь, рыдающие молодые женщины с детьми. Вся церковь была единым полем слез. Собрание было экуменическое, присутствовал архиепископ Парижский, главный раввин, православный священник, пастор и имам. Атеистам пришлось слушать слова, в которые они не верят. Официально присутствовал Президент Французской республики — президент светского государства.

Что-то и вправду не так в нашей стране, антиклерикализм идет ко всем чертям, его место занимает молчаливый конформизм, и это пророчит наступление эпохи без убеждений. А тем временем исламизм противопоставляет себя свободному миру, Израиль – Палестине и наоборот. Поневоле возвращаюсь к порывам своей юности, когда я боролся с клерикализмом. Ив, я знаю, что эта тема тебя не интересует, ты считаешь, что все это не важно. Ты себе никогда не задавал этих вопросов, ты верил вслепую, и, если бы ты прочел Паскаля, он бы тебя легко убедил, что терять тебе нечего. Жаль! «Вера, которая не требует действия – это искренняя вера?» Расин говорит о вере просвещенной, но ты предпочитал веру без рассуждений, она не мешала тебе жить. Из-за этого я не слишком люблю Паскаля, у которого все предрешено Богом. Я его люблю исключительно потому что он был писателем, больше ничего.

*

Картинки по запросу аукцион вещей сен-лорана

Уик-энд в Танжере, где ты неизменно присутствовал во всем, с Филиппом, Мэдисоном и Мужиком. Боюсь, этот последний тебя интересует больше двоих других – я должен бы сказать, троих, считая и себя тоже. Ах, Ив, если бы тебя занимали другие люди в той же степени, что и твой пес, жизнь могла бы сложиться по-другому. Такое безразличие к другому человеку меня очень поразило, еще когда мы познакомились. Потом я привык, рассудил, что это вроде инвалидности, которая не позволяет тебе вступить на дорогу, которая ведет к другим людям. Им же ты позволял приближаться к тебе. Тебе повезло, они приходили. У тебя была такая аура, которая заставляла нас принимать тебя таким, как есть, защищать тебя и любить. Эта аура осталась у тебя на всю жизнь. «Пьер, не сажай меня рядом с Ивом, мне кажется, что я с особой королевской крови» — просил меня Матье Гале. Нужно признать, ты не прилагал усилий, чтобы люди чувствовали себя легко и свободно.

В Марокко я чувствую себя ближе всего к тебе. Припоминаю, с какой грустью мы всегда уезжали из этой страны, и как ты, едва прибыв в Париж, тут же закрывался в своей комнате, и возобновлялся твой адский брак с собственным одиночеством.

Клемансо говорил, что революцию надо блокировать. В некотором смысле, это то самое, что я проделал с тобой, и я об этом никогда не жалел. Это не пустяк – провести пятьдесят лет рядом с одним человеком.

*

Даосская максима, которой я держусь: «Пространство между спицами колеса так же важно, как спицы». Имея в виду твое ремесло, можно сказать: «Пространство между пуговицами столь же важно, как и пуговицы», и ты бы с этим непременно согласился, будучи человеком тысячной доли миллиметра. Как же ты был прав, и сколькому я выучился рядом с тобой! Знаменитые «доказательства любви», о которых говорит Кокто, всегда находятся именно в деталях. Когда я приобретал улицу Бонапарт, ты мне сказал: «Мы всегда все покупали вместе, давай так и делать» — я был потрясен, и часто жалел о том, что не смог согласиться. Я и сейчас об этом жалею.

*

Как бы мне хотелось, чтобы ты мог прочесть книгу Янника Хенеля «Ян Карски»! Еще я перечитал, все с тем же удовольствием, «Путешествие вокруг моей комнаты» Ксавье де Местра. Я был совсем молод, когда открыл для себя эту книгу. В нем есть кое-что от «Краткого путеводителя безупречного путешественника» Мак-Орлана. Может быть, именно из-за этих книг я так и не предпринял больших путешествий – также и из-за тебя, который не читал этих книг, но отказывался покидать свой дом. Мы ездили в Марокко, в Нормандию, там мы были одни и счастливы.

*

Смерть Майкла Джексона потрясла всю планету. Мне это понятно, ведь это музыка молодости, музыка миллионов подростков. Сейчас потрясающее время, и мне жаль, что я не молод и не могу проживать его вместе с другими. Музыка царствует, ее слушают одновременно американцы, европейцы, африканцы, азиаты, австралийцы, которым она нравится, и делают ее частью своей культуры. Ив, а припомни, как мы первый раз слушали «Битлз» в Лондоне, в 1963 году, это была музыка нашего поколения, мы ее полюбили.

Я только что раздобыл книгу, которая меня потрясает – оригинальное издание «Рассуждения о методе» (От переводчика: — Рене Декарт. Но вроде в его-то коллекции она не упомянута?). Это правда невероятно – держать в руках книгу, которая вышла в Лейдене, у Яна Майра, в 1637 году, в которой есть все, что мне нравится. Это труд революционера, который оставил латынь ради французского языка, чтобы его могли понять все. Даже женщины, уточняет он. Пусть он и поехал, как до того Дю Белле, в Рим – но потом не вернулся созерцать свое галльское Лире (От переводчика: родное селение поэта Жоашена Дю Белле, о котором он писал, что предпочитает его Палатинскому холму, как галльскую Луару – латинскому Тибру), но предпочел скрыться в Амстердам, подальше от католической церкви и своих ученых соотечественников.

*

Я посмотрел великолепную выставку Мадлен Вионне. Ты очень ее любил, но, как и все остальные, плохо ее знал. Фотографии, в особенности фотографии того времени, мало что дают. Как это все современно, какая рука мастера! Знаменитые четыре квадрата, углом вверх – это надо было придумать (От переводчика: он говорит о платье Вионне 1920 года, состоявшем из четырех четырехугольных платков). Ты был бы в восторге от возможности увидеть все эти платья, струящиеся, женственные, безупречные, точные. И все – обезоруживающей простоты. Я посмотрел выставку сегодня во второй половине дня, а утром мне внезапно вспомнилась твоя фраза – как ты говорил, что хотел бы в пантеоне моды получить место между Шанель, Скьяпарелли и Вионне. Вот так. Как хочешь, это совпадение меня встревожило. Но действительно тут поражает то, что ты не назвал ни Диора, ни Баленсиага. Ты обозначил своих истинных вдохновительниц – это одни женщины. Баленсиага ты не любил, он тебя раздражал, и, как ты говорил, он занимался кастовой модой – то есть модой для богатых женщин, в противоположность тебе. По отношению к Диору ты никогда не чувствовал себя свободно – ты был ему слишком многим обязан. Он всему тебя научил, ты стал его преемником. Ты преклонялся перед ним, конечно, и к тому были основания. Он создал восхитительные одежды, но двинул ли он моду вперед? Булез говорил, что, если бы не было Шуберта, в истории музыки ничего бы не изменилось. То же можно сказать о Диоре – но не о тебе и не о Булезе.

*

Как это я так много времен провел с этой книгой? «Власть Пса» Томаса Сэвиджа. Шедевр.

*

Сообщают о смерти префекта Гримо. «Префекта мая 68-го», как его называли. Случилось так, что мы оказались на месте действия, помнишь, во время захвата театра «Одеон» группой разъяренных актеров. Посмотрели балет Тома Сейлора, и, уже покидая театр, с удивлением увидели, как толпа людей входит в «Одеон». Мне это показалось так странно, что , поужинав в «Куполь» с Элен и Ким, я проводил тебя домой, а сам вернулся. В театре уже все было ясно. На сцене Мадлен и Жан-Луи пытались вести переговоры, Джулиан Бек из «Живого театра» говорил о долге артиста. Но что общего между Бастистом и Селименой и этой ордой санкюлотов?

Около трех часов ночи я проводил Мадлен и Жана-Луи к их машине. Они оставили театр так, как оставляют свою любовь – навсегда. И правда – никогда они больше не переступили порог «Одеона». Глупость торжествовала, это от нее мы бежали, когда уехали в Марракеш. Благодаря Франсуазе Саган мы добыли бензин, смогли доехать до Брюсселя, а оттуда она направилась в Мюнхен, а мы – в Марокко. Я хочу сказать, главное, что Гримо избежал наихудшего, не пролилась кровь, студенты разошлись по домам, и через двадцать лет все они превратились в богемных буржуа. Вроде бы, все толкало меня в их ряды. И Сартр, Арагон, Миттеран предпринимали такие попытки — только они потратили силы напрасно. Когда-то я видел Освобождение и тогда же понял, что случается, когда посредственность захватывает власть. А в этот раз речь шла по большей части о детках буржуа, которые вообразили себя революционерами и думали что изменят мир. Напрасно ты, Ив, вешал у себя в комнате плакат с Че Геварой, не слишком ты был склонен пойти искать песок под камнями мостовой. (От переводчика: — он говорит о популярном лозунге времен Мая 68 – «Под камнями мостовых – песок!»)

Задаю себе вопрос – как же нужно было поступить Пьеру.

14 августа 2009 года.

«Если бы мне нужно было прожить жизнь заново, я прожил бы ее точно так же: я не жалею о прошлом и не боюсь будущего». Монтень, «Опыты», 3, 2. Что я могу добавить? Ничего.

Картинки по запросу аукцион вещей сен-лорана

Я пишу тебе эти письма и повторяю себе именно эти слова. И никогда я не думал иначе. Все мои упреки к тебе в этих письмах – это не жалобы, а сожаления. Твои идиосинкразии не позволили тебе быть счастливым. Но мог ли ты жить иначе? Ты сконструировал систему, где каждый играл свою роль, твоя была – роль мученика, и ты ее держался до самого конца. Но все равно, за спиной этого персонажа, которого ты играл, жил другой – другой, которого знал я, и который многих сильно бы удивил. Те люди, которые были рядом с тобой в последние годы, знали тебя как ворчуна, как брюзгу, который жаловался на все на свете – хотел бы я, чтобы эти люди узнали, что ты не всегда был таким. Ты таким стал — после того как алкоголь и наркотики разрушили тебя, после курсов дезинтоксикации, с которой ты по-настоящему так и не вернулся.

С того времени – последняя была в 1990 году – ты принял свою болезнь, как принимают религию, медицинские сестры и врачи сменяли друг друга, а с ними – всевозможные медикаменты и токсикомания. Одно зло заменили другим. Ты рано начал этот вальс с медикаментами. В Нью-Йорке, с Доктором «Фил-Гуд», как называли Роберта Фрейманна, ты открыл для себя внутривенные дозы амфетаминов, которым предстояло надолго сделаться ежедневными. После курса лечения в Гарше ты расстался с алкоголем и наркотиками, но все равно не обрел покоя. На твоих творческих способностях это сказывалось, но ты достаточно овладел искусством удаляться в свою цитадель, уходить в аскезу и возноситься над всем суетным. Ты сделался самым знаменитым из всех кутюрье, и самым уважаемым. Так ты пожинал плоды верности своим принципам, которую в себе развил. Но прошли годы, и они подвели тебя к тому, что ты оставил свое ремесло, замкнулся в одиночестве, стал жить взаперти, взяв в спутники жизни несчастье.

Ты был оперным персонажем, из тех что живут между кинжалом и ядом. Ты презирал буржуазию, ты спасался только своей работой. Нераскаянный гомосексуалист, ты любил женщин, ты говорил об этом на каждом перекрестке. Ты не добивался, чтобы они тебе служили, как делают многие другие – ты сам служил им. Ты превратил эту ничтожную материю — моду – в общественное явление. Какая жалость, что все это не сделало тебя счастливым! Ты жил среди призраков, которых приручал. Одиночество, которое внушало тебе такой страх, было твоим самым верным спутником.

Почему я все это тебе пишу? Потому что это мое последнее письмо. Знаешь, Ив, я мог бы еще очень долго продолжать, только какой в этом смысл? Я думал, что эти письма к тебе уменьшат мою боль, но они ее только извратили. По сути, эти письма изначально были нужны, чтобы подвести итог, итог нашей жизни. Сказать всем тем, которые их прочтут, кем ты был, кем мы оба были. Вытащить на свет мои воспоминания, сказать тебе, насколько же, в конце концов, я был счастлив с тобой и благодаря тебе, показать – надеюсь, я это сделал – твой талант, твой вкус, твой блестящий ум, твою душевную тонкость, твою нежность, твою силу, твою отвагу, твою наивность, твою красоту, твою проницательность, твою цельность, твою честность, твою бескомпромиссность, твою высочайшую требовательность. «Крылья гиганта», которые мешали тебе ходить по земле.

Я постарался пойти за Стендалем в том, что он говорит в эссе «О любви» : «Я приложил все усилия, чтобы остаться хладнокровным. Я хотел принудить к молчанию свое сердце, которое слишком о многом хотело сказать. Я все еще трепещу при мысли, что занес на бумагу только один вздох, полагая, что записал всю правду». Как Элюар о Нуш – на всем что я вижу, на всем что меня окружает, я пишу твое имя.

Это мое последнее письмо, но это не письмо о разрыве. Однажды, когда-нибудь, я может быть снова напишу тебе, кто знает? Мы с тобой не расстанемся, и что бы со мной не случилось, я не перестану любить тебя и думать о тебе. Пятьдесят лет подряд ты переносил меня в пространство удивительного приключения, внутрь сна, где перемешивались самые безумные образы, где реальной жизни почти не было места. Теперь я проснулся. Твоя смерть стала сигналом об окончании игры. Пока ты был жив, сеансы твоей магии меня ослепляли, ты извлекал из своей шляпы одежды, такие, что прерывалось дыхание, индийские и китайские шелка, оттоманские бархаты, вышивки Шехерезады. Перед моим изумленным взором ты дирижировал этими чудесными призраками, как балетом. Но все равно, припомни, что говорит Фирс в «Вишневом саде»: «Жизнь-то прошла, словно и не жил». Сейчас спектакль окончен, огни погасли, купол цирка разобран, и я один, со своими воспоминаниями в качестве единственного багажа. Настала ночь, где-то вдали играет музыка, а у меня нет сил туда пойти.

Пьер

P.S.

Я подумал что тебе будет приятно прочитать, какую речь я сказал в церкви Св. Роха на первую годовщину твоей cмерти. Я тебе ее посылаю.

«Если не видишь меня сразу –

Сохраняй мужество.

Если тут я ускользнул от тебя –

Ищи в других местах.

Я где-нибудь есть

И только тебя и жду».

Эти стихи Уолта Уитмена, которые в прошлом году по моей просьбе прочла Катрин Денев, но выходят у меня из головы. Я повиновался поэту, искал под ногами (От переводчика: У Уитмена в той поэме герой обещает стать своей любимой травой, и говорит что искать его надо будет у себя под ногами), сохранял мужество, ходил искать в других местах, но все-таки не нашел того, кого искал, так что правда и в том, что каждый – это другой. Если бы я нашел его – узнал ли бы я его?

Тот, которого я знал – тот, кого знали вы – мы говорим об одном и том же человеке?

И, однако, он существовал, и, в определенном смысле, он существует по-прежнему, только он не принадлежит никому, ни мне, ни другим. И, однако, у каждого есть право его себе присвоить, и каждый будет в этом прав. Когда я думаю об Иве, когда вы о нем думаете, это, конечно, относится к одному и тому же человеку, к одной и той же личности, просто у каждого из нас и с ним, и с воспоминаниями о нем, собственные неповторимые отношения. Я уверен, что жизнь Ива сейчас продолжается. Он был художником, а время художника – не такое, как у других людей. Они рождаются заново в своих трудах, которые остаются рядом с нами.

Жизнь Ива продолжается. А я – я верю в силы человеческого духа. Достаточно ли этого, чтобы отступила скорбь, чтобы боль стала тише? Конечно, нет. Вам известно, что бывают дни, когда тьма сгущается раньше обычного. Но все же – сказать себе, что человек, переступивший конечную точку своего пути, оставил по себе след, пусть легкий – сказать себе это иногда приносит утешение. «Если тут я ускользнул от тебя – ищи в других местах». Ив всегда ускользал, а другие места бесчисленны. Так что искать нужно внутри себя – именно в глубине каждого из нас он и пребывает. Он скрывается там. Стоит отыскать его – и он больше не ускользнет. Он уже не сможет от нас скрыться. Целый год я только и знал, что искал его, перекапывал свои воспоминания, собирал из осколков свою память. Все это время я бежал за ним, гнался, задыхаясь, и упреки мешались с угрызениями, уверенность с сомнениями. Не будем себя обманывать: искать другого – это искать самого себя. Это искать мира с самим собой. Смерть больше задает вопросов, нежели приносит ответов. И это такие вопросы, на которые нужно отвечать, день за днем, час за часом. Ответил ли я на эти вопросы так, как надо? Не уверен. Но я знаю, что избавился от сомнений, от неясностей. После времени бурь пришло время спокойствия.

Когда я думаю об Иве – я вспоминаю того юношу, близорукого и стеснительного, с которым познакомился, когда он выпустил свою первую коллекцию у Диора. Того, кому предстояло взять меня за руку и увести за собой. Я думаю о том быстро пролетевшем времени, когда он еще не знал, что слава уже пришла к нему, что больше она его не отпустит, и что она принесла ему тот «блистательный траур по собственному счастью», о котором говорит мадам де Сталь. Ему был двадцать один год. Не был ли он немного молод, чтобы надеть этот траур по собственному счастью? Так или иначе, он это сделал, и до конца дней его жизнь была принесена в жертву его работе. И не важно, что эта работа была такой эфемерной. Он ее выполнил. Пруст в своей комнате, Флобер в Круассе делали то же самое – пусть их работа оказалась бессмертной. Но только действие имеет значение. Как мертвые звезды, что все еще светят, нас освещает Ив Сен-Лоран. Аукцион, который я придумал, показал его художественный вкус, безупречность его выбора. Выставки его работ, которые открываются понемногу по всему свету — а скоро и в Париже – доказывают, что, пусть и эфемерный, этот труд имеет вес, что он выходит за пределы обычной работы кутюрье, что он был осуществлен настоящим художником, который перевернул свое время, проникнув на территорию общественного и трансформировав самих женщин. Конечно, его произведения не высечены из мрамора, но они изменили жизнь женщин, увеличили их силу, внушили им уверенность и помогли признать самих себя. Это и есть исполнить договор, заключенный с жизнью.

Каждый из собравшихся сегодня, чтобы вспомнить Ива, может думать о нем так, как сам его понимает. Каждый прав. Мой Ив – это тот, рядом с которым я прожил пятьдесят лет, которому я закрыл глаза год назад. Тот, который почтил меня своим доверием, которому я помог исполнить свое предназначение. Тот, которому я говорил, что нет ничего невозможного, что нужно верить в чудеса, что не надо слушать людей, которые прежде всего видят подводные камни. Мы знать не желали подводных камней, и именно поэтому мы смогли воплотить самые безумные мечты. Как раз потому что мы сами были безумны.

Что же, а теперь, теперь, когда эта скачка с препятствиями окончена – что остается мне? Воспоминания? Да, конечно. Но я остерегаюсь ностальгии и уже слишком стар для новых проектов. Я перечитываю Виктора Гюго и размышляю над этими строчками из «Спящего Вооза»

Я старец, я один, и тьма вокруг меня

И я, о Боже! я тянусь душой своей к гробнице,

Как мордой тянется к воде усталый вол.

2009

Редакция благодарит Екатерину Виноградову за разрешение воспользоваться этим материалом для публикации

Фотографии: public domain