Для чего танцовщице фламенко изучать стиль, совершенно непохожий на все то, что она знала до того? Почему, занимаясь всю жизнь испанским танцем, нужное и недостающее для себя можно найти в книгах о Японии? Как на маленькой сцене развернуть действие, показывающее другой мир, доступный каждому, кто способен его увидеть? Как получается этот спектакль?
Все это знают актеры творческого содружества «Ronin Flamenco», поставившие спектакль «Бумажные сны», который они показывают на московской сцене этой осенью.

14671245_10209249113577042_2530073922679701446_n

Буто 

Мало кто в России вообще знает, что означает слово «буто».  В Санкт-Петербурге долгое время существовал проект Oddance, приземлившийся после этого в Москве — многие помнят их потрясающие перформансы, уличные спектакли и рискованные эксперименты. Этот современный японский стиль танца — сравнительно «молодой»: он начал развиваться в 1959 году. Если любопытный человек пошарит в сети, он, как правило, найдет ролик Тацуми Хидзикаты, танцующего с морем, и фотографии странных людей разной степени обнаженности, сплетающихся в страшных позах. Излишне говорить, что буто этим не исчерпывается — но это действительно странный танец, танец, где можно выразить себя полностью, в котором большое значение придается «потоку», идущему изнутри. Хореограф буто — человек, заклинающий демонов. В этом есть определенный шаманизм — что-то «диктует» танцору, что он должен делать в следующий момент. Чтобы выразить это, мастер буто должен уметь многое, и иногда японские танцовщики приезжают в Россию, собирая поклонников на мастер-классы. Но, кроме двух столиц и нескольких крупных городов, в России буто как стиль, пожалуй, не известно вовсе.

А зря.   

1
Мария Райд и Егор Моисеев

Как это совмещают?  

— Как возникла идея смешать фламенко и буто, кто предложил и почему?

Мария Райд:
— Случайно. Отчасти случайно… Ну, попыток было несколько, все они оказались в той или иной степени неудачными. Поэтому идея как-то так была попробована и отложена на полочку. Но мысль приcутствовала всё равно.
Началось всё достаточно легкомысленно, поскольку я люблю — летом особенно — почитывать японскую классику, в частности всяческие дамские мемуары, описывающие придворную жизнь. В один прекрасный момент в голову пришла такая шальная мысль, что — вот интересно! — у японцев в театре и в классическом танце присутствуют примерно те же аксессуары, которые есть и во фламенко; веера, шлейфы, всяческие драпировки, в которые дамы кутаются, которые чем-то похожи на испанские шали. Интересно наверное было бы как-нибудь так попробовать провести параллель и сделать что-нибудь во фламенко, но с присутствием японских особенностей — поскольку эти все аксессуары есть и там, и тут, но работают по-разному, и это могло быть интересно.
Вначале пришла мысль сделать такой номерочек. Такой номерочек мы сделали, он в спектакле есть ближе к финалу. Придворный танец. Ну а дальше — больше. Для того, чтобы сделать этот «номерочек», пришлось довольно серьёзно покопаться в японской эстетике — в литературе, в культуре костюма.
И тут стало совсем интересно, потому что я поняла, что Японию мы себе представляем не совсем верно….

13394068_864059700365362_2306534525358240731_n
Репетиция: еще не в полных костюмах, но уже в образе

Тихое и громкое  

  • Почему собственно буто, почему Япония? Логика в этом есть. Потому что выяснилось, что японская культура очень много занимается тихими вещами и состояниями, и там для этого существует целый словарь. Это очень интересный символический язык.
     Символический язык прекрасен тем, что он умалчивает о самом главном. Он очень бережно относится к тонким вещам, которые не называются словом. Обозначается всё, что вокруг, а самое главное находится в незаполненном пространстве. Для меня это вещь ценная и драгоценная.
    Во фламенко мы как раз заняты тем, чтобы максимально ярко выразить какие-то сильные и серьёзные эмоции, если брать фламенко как высокое искусство. У него есть, конечно, тайная сторона, но она носит другой характер.

13346846_865104846927514_4376945975751766376_nЭто трагическая картина мира. Мир представляет собой некоторое сочетание, с одной стороны,  очень непримиримого противоречия, которое не примиряется с помощью никаких религиозных идей, потому что оно просто существует на уровне ощущения. И в то же время — на фоне вот этой трагической картины мироздания в целом — каждый настоящий момент переживается особенно остро.
Если это момент радости, то да, вот мы танцуем алегриас, это прекрасно, потому что этого может завтра не быть. Поэтому сегодня это особенно здорово.
Подобная история существует и в японской культуре. Она немножко другими тонами окрашена.
Во фламенко это такая масляная живопись — густая и яркая. В Японии это скорее акварель — в силу национального темперамента. Но зато доступны более тонкие оттенки.
И тоже существует такое печальное очарование вещей, моно-но аварэ, осознание того, что всё скоропреходяще, всё прекрасное нам дано на краткий миг, дальше оно исчезнет.

Тем не менее, это печально. И в этом никто не стесняется признаваться. И на фоне этой печальной истории существует, тем не менее, восхищение вот этими вот совершенно бесполезными, с точки зрения философии и религии, но тем не менее прекрасными вещами, которые нас окружают. Надо иметь мужество этими вещами наслаждаться.
Как сказано у Шварца — «Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придёт конец. Слава безумцам, которые живут, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них.»

13321911_863579027080096_7448657882329191127_n

13335776_865104856927513_7211867754866622920_n
— Любовь — понятно, красота — понятно, природа — понятно… Можно наслаждаться битвой. Можно наслаждаться даже собственным героическим поведением перед лицом смерти. Потому что это красиво.
А поскольку это всё, в общем-то, в целом обречено и несерьёзно, и является таким рисунком на стекле, за которым, за стеклом, там что-то такое непонятное, нечеловеческое, да, то поскольку это рисунок, да, сюда всерьёз не прикладываются какие-то такие этические соображения о добре и зле — можно ли сочетать, например, красоту с войной или войну с красотой.
Можно, как выясняется. Здесь есть такая трещина — как раз между ощущением трагизма, нормальным человеческим, и вот этим немножко надчеловеческим ощущением своей сопричастности вечности. Ну, вечности не в таком, скажем, пресно-философски-европейском виде, а как возможность посмотреть сверху немножко на происходящее, и понять, что, в общем, и это пройдёт.
Даже если какой-нибудь самурай гибнет в данный момент и пытается сделать это красиво — с точки зрения европейца это непонятно и не несёт никакого высокого нравственного начала в христианском понимании — лучше б он жил, производил много всего хорошего и интересного, сажал деревья, строил дома и созидал бы для счастья человечества. А здесь всё немножко иначе. И когда ты начинаешь понимать другую точку зрения, ты начинаешь понимать, что она существует. Та система, в которой мы живём, не универсальна. Есть другие системы координат, другие миры, в каждом из них есть своя логика — это очень сильно увеличивает ваше внутреннее пространство.

13418733_865138233590842_7834440394620098310_n

Анна Кускарова:

— Чем тебе интересен спектакль?
— Мне интересен спектакль тем, что это сочетание классического искусства — фламенко — и такого очень странного на взгляд большинства людей дела, как буто. Для меня до спектакля это были вообще несовместимые вещи, например, и про буто я мало что вообще знала — честно говоря, я не знала вообще ничего. А в спектакле это всё очень так гармонично сочетается и это выглядит реально очень необычно. Те гости, которые были на первом нашем показе, это отметили. Когда они шли, они вообще не понимали, что будет. Но то, что они увидели, им понравилось.
— А про себя что-нибудь? 
— Мне тоже было очень интересно. Во-первых, это моя первая серьезная фламенковая работа. А во-вторых, я давно в искусстве, мне нравится что-то новое, и это было прям вау-прорыв! Потому что я давно не была на сцене, и для меня это было важно, наверное. Такой допинг своеобразный. Поэтому я хочу сейчас увидеть второй вариант, потому что немножко что-то поменялось, добавились новые моменты, новые сюжеты, и целиком пока я это не видела. И я думаю, это будет очень-очень круто.
Культура Японии в определённом смысле вошла в наш спектакль. Все очень интересно сочетается. Страсть — со сдержанностью, что-то такое абсолютно эмоциональное — с отсутствием эмоций. Это интересно.
Я очень давно в танцах. Лет этак уже двадцать, скажем. Начинала, правда, я немножко вообще не в этом направлении — эстрадная хореография и то, что сейчас называют контемп. Вот, но я решила, что пора бы мне поменять сферу, и пора мне начать то, что я давно хотела. Это было фламенко. Так что всё не зря.
13413017_865138226924176_8924681800045092_n

Мария Райд:
— Так вот, возвращаясь к странной штуке под названием буто… В определённый момент я сидела, отсматривала какие-то классические танцы для постановки номера, и вот мне попалась какая-то парочка случайно видеоклипов по буто, я даже не помню сейчас, кто это был, но какие-то очень неплохие люди, и на фоне таких красивых хореографических номеров я так посмотрела, и вдруг меня зацепило. Я поняла, что это интересно.
Было трудно объяснить, чем интересно, но вот определённо было что-то такое, приковывающее внимание.
В том, как человек просто существует на сцене, хотя он, может быть, даже ничего такого специального и тем более логичного на сцене не делает, но само существование человека в пространстве становится интересным. Мы наблюдаем за этой жизнью, о которой мы можем судить только по каким-то внешним признакам, и иногда они бывают такие… очень странные, эпатажные…
Там даже нельзя говорить в категориях «это красиво» или «некрасиво», потому что тут эти категории начинают размываться. И тут мне стало интересно.
В Москву в один прекрасный момент приехал театр Алены Агеевой из Нижнего Новгорода вместе с Кацурой Каном, они показывали на выставке «Самураи. Искусство войны»  коллаж из своих работ. И это был первый раз, пожалуй, когда я видела буто живьём. То есть, вот — передо мной были живые люди.
И нельзя сказать, что мне там всё понравилось, но вот это вот ощущение, что действительно это интересно — повторилось. То есть, я поняла, что здесь для меня есть некоторое зерно, про которое я хочу знать больше.
Там есть некоторая тайна, в которую хочется пролезть.

13406834_865113060260026_112682904069825566_n

13406735_865104843594181_1938894894449903397_n

Как учатся танцевать буто   

— Когда следующий раз Кацура Кан приехал снова, уже с мастер-классом, тут уже я, естественно, на этот мастер-класс радостно прибежала.
Это выход за зону комфорта, то есть — за зону танца, в котором ты привык всё делать красиво, эстетично, и думать об этом много… Оказывается, для меня весьма интересно может быть повернуть всё наоборот, то есть делать что-то, не думая в категориях эстетики, а заставляя себя переживать какие-то новые, или наоборот, очень старые ощущения. Потому что там были упражнения, связанные с какой-то памятью детства, были упражнения просто на непосредственность восприятия, на быстрое решение каких-то задач…
Это для меня было такое возвращение к моим детским, может быть, театральным впечатлениям, потому что в детстве я очень любила театр, и у меня всё время было желание именно участвовать в этом. Но дальше жизнь меня от этого утащила в танцы, а тут случилось возвращение обратно именно к театру, как к какому-то такому чуду того, что происходит здесь и сейчас, когда ты можешь всё, если ты себе это позволяешь.
А дальше на этом же мастер-классе произошло наше знакомство с Егором Моисеевым, который на этот момент был в буто уже человеком достаточно опытным, учился у серьёзного человека Мин Танаки. И у меня случилась счастливая возможность продолжать этим заниматься. Мне всё яснее становится тот момент, что и буто, и фламенко имеют отношение к каким-то таким очень глубоким экзистенциальным вещам, а эти вещи — они сходятся на определённом уровне.

13339483_864059547032044_7135842970880618503_n

13394145_865114466926552_7226367158244400567_n
Егор Моисеев

Как танцуют в потоке 

  • Если хорошо танцевать фламенко, правильно себя чувствуя, то случается то, что Гарсия Лорка называл дуэнде, то есть, некоторый момент прорыва в область каких-то… прямого действия каких-то тайных сил. Когда ты становишься таким проводником, через тебя начинает нечто идти. Как молния бьет в громоотвод. То же самое начинается на сцене — через тебя начинает идти некоторый поток, в котором ты находишься, и этот поток тебе говорит, что делать. И ты понимаешь, что в этот момент ты соединяешь вот с этими конкретными зрителями, с этим действием целые поколения людей, которые были до тебя.В буто происходит, насколько я вижу, то же самое.

То есть в момент, когда человек действительно находится в этом состоянии, у него открывается окно в область некоторых сил, с которыми у него начинается такой… серьёзный разговор.
И это вызывает у зрителя катарсис. Это сопереживание, восхищение и понимание, что вот этот человек — он сейчас не здесь, а там, где-то. И он один там.

И ты можешь на это только смотреть. Влезть туда вместе с ним ты не можешь, и помочь ему в этом ты не можешь. Но для этого надо иметь смелость, чтобы одному туда ходить. Это всё равно, что лезть на высоковольтную вышку и голой рукой хвататься за провод. Никто не говорит, что это дело безопасное.
Но вот созерцать это извне — это такой, ну, можно сказать, серьёзный такой опыт. Тогда когда выпадает такое счастье. Что действительно это случается.

13342980_864861673618498_7680460343986657037_n

13423834_865139170257415_4319879008463726036_n

14937990_1507249762625358_319309136_n

Когда мы делали наш спектакль, мы пытались — и я, и Егор — организовать себе вот такую ситуацию, такой мир создать, в котором можно было бы вот эти вещи себе позволить. А уж насколько там кому-то что-то понятно, почему фламенко, почему буто… Да не надо смотреть так, что это фламенко, а это буто. Вот тут у нас фламенко, вот тут начинается буто.

_______________________________________________________________________________

В спектакле очень мало предметов — ширма, веера, драпировки — но множество образов. Все средства выражения актеры берут чуть ли не из воздуха — из него же появляются прекрасная дама, ее окружение, люди или духи, человек, прыгающий высоко над сценой, и все то, что происходит между ними.

Язык тихих и громких чувств, язык, на котором говорят не словами — первый признак существования людей, способных дотянуться до другого мира.

13339624_864059550365377_3665962640658525374_n
Агнесса Буковская

_______________________________________________________________________________

  • То есть — рассказывает Мария — каждый говорит на своём языке. Если требуется язык для выражения каких-то высоких и красивых понятий — которые писались бы, например, каллиграфическим шрифтом на отдельном свитке в какой-нибудь подходящей ситуации — тогда более естественно будет смотреться фламенко. Потому что фламенко — это каллиграфия. Оно оперирует чёткими формами.
    Там, где речь идёт о каком-то таинственном мире — это уже пространство буто, когда человек это может в себя впустить и показать.

13419250_865139206924078_3320487001096327442_n

  • Японию мы представляем не совсем верно. Во всяком случае стереотипы — самураи, гейши, катаны, икебана — которыми нас всех обычно пичкают вместе с «узкоглазостью» — это всё очень вульгарно-поверхностный взгляд на вещи. На самом деле там всё, естественно, гораздо человечнее, сложнее и в чём-то внутренне достойнее выглядит.
    И вот тогда я начала что-то в этом понимать — видеть страну, в которой живут нормальные люди, а не какие-то загадочные существа, не имеющие психологии, а обладающие только ярко выраженными национальными чертами — тогда идея начала приобретать уже серьёзные размеры.

Тихие вещи

Мария Райд:

— Параллельно шли мои внутренние поиски — и во фламенко, и около фламенко, и в танце, и в искусстве вообще. Хотелось уже где-то понять — что я, собственно, хочу выразить с помощью всего того, чем я владею. Вот я пятнадцать лет танцую фламенко, пятнадцать лет выхожу на сцену в оборках, в общем-то, мне это нравится, но в какой-то момент — а где тут я-то? То есть, я выхожу в роли, которая называется «испанская танцовщица».
А параллельно есть человек Мария Райд — с её жизнью, и у неё там, в этой жизни, происходят какие-то такие недетские коллизии. Любовь, там, случилась, разочарование. Какой-то пересмотр всех своих мировоззренческих позиций. Короче говоря, ты становишься постепенно совсем другим человеком, чем тот подросток, который когда-то влез в это дело. Я имею в виду фламенко.
И вот, когда ты становишься уже такой зрелой личностью — во всяком случае, уже взрослым человеком — тут начинаешь задумываться о том, что у тебя есть некоторый багаж, есть некоторое знание о мире, которое может, наверное, кого-то обогатить, и которым хочется как-то делиться. Оно принадлежит тебе, ты — его носитель, и, если ты уйдёшь и об этом никому не расскажешь, в общем-то, оно так и уйдёт вместе с тобой.
И если не начать этим делиться прямо сейчас, то можно не начать никогда.
А можно так всю жизнь изображать испанку на сцене, а в жизни быть совсем другим человеком. Это не значит, что это плохо. Но это странно.
С другой стороны для этого багажа, вот который у меня появился… —  А в чём он заключался? Он заключался в том, что вдруг стали осознаваемы… Некоторые такие тихие вещи, которые человек переживает наедине с собой. И они уже не связаны для него ни там с покорением каких-то вершин, ни с какими-то победами, ни с самоутверждением, ни со спортивными достижениями — это просто какие-то вещи, которые приходят к тебе в результате общения с окружающим миром. Когда этот мир с тобой разговаривает, ну, скажем так, не человеческим языком.

Ты в этот момент начинаешь очень остро переживать настоящий момент. То, что тебя окружает, начинает с тобой разговаривать.

13407150_865104893594176_3942002744600044062_n

Разговаривает оно, естественно, не человеческим языком, но то, что происходит — это очень важно. И об этом хочется. И я так начала пытаться искать слова для выражения этого, для рассказа об этом где-то в тех вещах, которыми я владею —  рисую, танцую, пишу. Но в общем-то выяснилось, что языка для этого, пожалуй, я не знаю.
И вот тогда как-то был, видимо, отправлен такой запрос куда-то туда в ноосферу, дорогому мирозданию, и оттуда вдруг внезапно пошла куча информации о Японии, которой я до этого всерьёз не интересовалась.
Ничего такого глубокого я об этой культуре не знала, а тут вдруг начали попадать в руки какие-то книги, тексты, поэзия, пошли какие-то сведения интересные. И когда уже дело дошло до японского театра и какого-то более или менее ясного представления об истории, о внутренней логике, которая в ней есть, и о шедеврах литературы, которые есть — такие, как повесть о доме Тайра, которую все боятся читать, потому что это труд толщиной 15 сантиметров, вес десять килограммов (смеётся), поскольку считается, что это военная эпопея. Тут же весь интерес у нормального человека заканчивается — ну, что интересного для нормального читателя может представлять собой военная эпопея? Оказалось, что это презанимательная вещь, потому что она абсолютно не назидательна по своему характеру. Это просто такое очень непосредственное повествование о событиях и эмоциях, кстати сказать, во время этих событий переживаемых.

Треть этого произведения посвящена действительно ходу известной войны, а две трети посвящено рассказу об очень интересных вещах — о том, как ломалась одна эпоха, и на смену ей приходила другая, и как  люди ломались вместе с эпохой. Как они выживали, как они погибали, как они встречались или расставались со своими семьями, вернувшись там с театра военных действий, как эта война повлияла на личные взгляды одного, другого, третьего…
Как ни странно, очень много такого —  местами даже очень сентиментальной, местами очень волнующей, трогательной и очень такой индивидуальной истории, относящейся именно к жизни человеческого духа.

_______________________________________________________________________________

Человеческий дух выражает себя в разных формах, но он всегда — человеческий. Именно поэтому разные танцы совершенно разных стран дополняют друг друга. Следующий спектакль состоится 13 ноября, в самое темное время, а все остальные спектакли — уже в то время, когда год повернет к весне.

Человек может многое. Самое лучшее, чем он владеет, человек отдает другим. Но каждый, кто отдает, нуждается в том, кто может это принять.
Нужно приходить и принимать.

Интервью: Агнесса Буковская
Текст: Миранда
Фотографии: содружество «Ronin Flamenco»