Диана Коденко


  1. О ТЕМАХ

Повесть «Авель Санчес» — далеко не первое обращение Мигеля де Унамуно к библейской легенде о Каине и Авеле. Это — одна из центральных тем его творчества. Именно в ней он видел то разгадку движущих сил человеческой истории, то тревожное предсказание будущих братоубийственных кровопролитий — и возвращался к ней на протяжении всей жизни, по-разному интерпретируя ее, заставляя ветхозаветную легенду обретать новые оттенки смысла, поворачиваться новыми гранями.

Впервые эта тема прозвучала у него еще в начале 1900-х годов, в статье «Город и поле», в книге «Пейзажи». Потом Унамуно снова обратился к ней — в трагедии «Другой» 1926г., эссе «О трагическом чувстве жизни» и статьях.

Трактовка древнего мифа на протяжении этого времени постоянно трансформировалась. Повесть «Авель Санчес», впервые опубликованная в 1917 году (что для российского читателя должно звучать особенно символично), основана на интерпретации каинского мифа, которую Унамуно сжато изложил в прологе к пьесе «Брат Хуан, или Весь мир — театр» 1929г.: «Каин-земледелец убил Авеля, пастыря овечьих стад, потому что Иегова, владыка, призрел приношения Авеля, а дары Каина не призрел, то есть окинул добрым взором одного и не взглянул на другого. Каин убил Авеля из чувства зависти. В основе лежит борьба за личность, за самовыражение. Здесь играет роль не материальный инстинкт — жажда сохранения или воспроизводства, но психическая или духовная потребность проявить себя, остаться в вечности, потребность выставить свою жизнь на театр человеческой истории. Или, как в этом библейском случае, стремление запечатлеться в сознании и памяти Творца».

В «Авеле Санчесе» Унамуно дает не вневременную интерпретацию библейской легенды, а человеческий документ, исповедь с комментариями некоего автора, которому эта исповедь попала в руки. В этом есть, конечно, определенный элемент литературной игры — но только с точки зрения формы. О содержании же сам Унамуно скажет в прологе к роману «Тетя Тула» в 1921 году: «В моем романе мне хотелось добраться до таких подвалов и тайников человеческого сердца, спуститься в такие катакомбы души, в которые большинство людей боится войти». (В подобном стремлении Унамуно оказывается близок к Достоевскому, говорившему примерно то же о своих «Записках из подполья»).

Вечный миф воплощается в героях повести так, как он может воплотиться в людях во все времена. Он оказывается выросшим из «трагической повседневной жизни маленьких городков», из которой Унамуно, по его признанию в одном из писем 1917 года, «извлек материал для создания образа Хоакина Монегро, современного Каина-мученика».

Анатомия зависти, данная Унамуно в статье «Испанская зависть» 1909 года, соответствует основным чертам характера Хоакина Монегро. Но если в статье писатель говорит о зависти как о социальном явлении, как о «национальной проказе», то в образе Хоакина она перевоплотилась в трагическую страсть, оказалась облагороженной пафосом страдания.

Так что можно сказать, что тема зависти как таковой — это еще одна из центральных тем, волновавших Унамуно всю жизнь. В «Авеле Санчесе» эти две темы сплетаются в одно целое.

 

  1. О РОДСТВЕ И НЕ РОДСТВЕ

Итак, основой для сюжета «Авеля Санчеса» является легенда о брате, убившем брата. Но герои повести — не братья, они — КАК БЫ братья. И ни слова не говорится о родителях ни того, ни другого, как будто бы их и вовсе не было. (На самом деле родители здесь просто оказываются не важны; как всегда бывает в притчах, на сцену выводятся только те персонажи, которые непосредственно участвуют в событиях). Зато говорится о кормилицах, которые «сходились посудачить, когда сосунки лежали рядом». Запомним это.

Чуть ниже Унамуно пишет: «Постепенно узнавая друг друга, они научились познавать себя. Так, с младенческих лет, росли они вместе, стали закадычными друзьями, почти молочными братьями». Ключевое слово здесь — «почти». То есть, не говоря уже об отсутствии кровного родства, Хоакин и Авель даже не молочные братья — они ПОЧТИ молочные братья. И это изначальное почти родство (то есть, по сути все-таки не родство) сразу же расставляет акценты по-другому, не так, как в библейской истории. Унамуно дает понять, что полной аналогии с библейскими Каином и Авелем искать здесь не надо. И еще — что не только кровные узы, но и узы, казалось бы, духовного родства, а ведь именно они обычно представляются нерушимыми и обладающими всей полнотой близости и преданности людей друг другу (здесь это определяется выражением «закадычные друзья»), в подобной ситуации оказываются слабее страстей (не случайно повесть носит подзаголовок «История одной страсти»).

К тому же это «почти» не может быть преодолено никогда — несмотря ни на какие старания. (О том, что Ахилл никогда не догонит черепаху, даже тогда, когда почти догонит ее, тоже было известно еще в древности). Возможно, еще и отсюда проистекает стремление Хоакина догнать Авеля, сравняться с ним, перегнать и затмить его. Хоакин жаждет стать братом Авелю (желательно даже братом-близнецом) — то есть, ровней. Иметь с ним одинаковые возможности, так же нравиться женщинам, так же не испытывать сложностей в общении с людьми, так же быть способным проживать свою жизнь и делать свое дело без оглядки на кого бы то ни было, не соревнуясь ни с кем и никому не завидуя. Однако уже одно это стремление делает невозможным достижение цели. Зависть к тому, кто не умеет завидовать, желание перегнать того, кто не собирается бежать наперегонки, — подобные чувства, особенно если они навязчивы, ничего не могут принести, кроме мучений и бесплодных попыток; победитель и побежденный известны изначально. Именно поэтому даже в триумфальных для себя ситуациях, даже тогда, когда Хоакину удается достичь успеха и заставить людей говорить о себе восхищенно, — даже тогда он не может обрести душевный покой. Его исковерканная, искаженная страстью и ненавистью душа, в глубине не лишенная, тем не менее, способности отличать добро от зла, ложь от правды и подлинное от подделки, слишком хорошо понимает, что победа не в результате, а в тех изначальных мотивах, которые движут человеком.

 

  1. ОБ ИМЕНАХ

Меньше всего вопросов вызывает имя собственно Авеля Санчеса — здесь имя библейского персонажа воспроизводится напрямую. Это необходимо Унамуно и для того, чтобы подчеркнуть особенности личности героя, и для того, чтобы вплести в ткань повествования очень важную, можно сказать — сюжетообразующую ситуацию с картиной Авеля на все тот же библейский сюжет. Параллель проводит сам Авель, когда объясняет Хоакину, почему он решил взяться именно за эту тему: «Ведь и меня зовут Авелем… Два эскиза обнаженной натуры…». «Просто два обнаженных тела?» — спрашивает его Хоакин, на что художник отвечает: «Нет, прежде всего мне хотелось бы обнажить их души…». Два эскиза обнаженной натуры. Кто знает, кого именно имеет в виду Авель Санчес? То ли собственно Каина и Авеля, то ли Авеля библейского и себя самого как «эскиз обнаженной натуры», как душу, открытую миру. Причем именно эскиз — душа Авеля Санчеса, как и любого истинного художника, всю жизнь продолжает свое становление, всегда, стремясь к наиболее полному воплощению, остается однако незавершенной. Потому-то он так четко определяет главную черту души Каина — «зависть», а вот с определением души Авеля возникают сложности: каждый миг она не равна сама себе.

Сложнее с Хоакином. Первое, что приходит в голову, — что имя для персонажа Унамуно выбирал по принципу звуковой схожести. Имя «Хоакин» созвучно имени «Каин», из первого можно составить анаграмму второго. Но можно усмотреть в этом и еще один подтекст. И дело здесь в самом имени Хоакин. Это испанский вариант имени Иоаким, также известного в связи с библейскими сюжетами.

Святой Иоаким — богатый благочестивый человек, дары которого отвергались храмом из-за его бездетности, которая трактовалась как немилость Господа. Он ушел в пустыню, постился там сорок дней, после чего ему явился ангел и пообещал, что у него родится ребенок. И через некоторое время у него действительно родилась дочь — Дева Мария.

Мотив немилости Бога к отдельному человеку здесь присутствует так же, как и в легенде о Каине. Но в этом случае дается как раз обратная ситуация: человек преодолевает эту немилость благочестием и смирением. Когда же Елена, жена Авеля зачинает ребенка, а жена Хоакина Антония еще какое-то время остается бездетной, Хоакин говорит себе: «Вот видишь? Он и как мужчина-то не чета тебе! Он, он, который своим искусством может воскресить и обессмертить тех, кому ты позволил умереть из-за твоей преступной глупости, он вскоре будет иметь сына, подарит миру нового живого человека, плоть от плоти и кровь от крови своей, а ты… Быть может, ты и неспособен на это… Он и как мужчина-то не чета тебе!». Никакого покаяния и смирения в этих мыслях нет. И даже когда у Хоакина рождается дочь, он думает только о том, что у Авеля, в отличие от него, — сын, и все равно Авель превзошел его.

Получается, что в образе Хоакина Монегро одновременно и изначально заложены два возможных пути человека, который, как кажется ему или окружающим, пребывает в немилости у Бога (или судьбы): путь Каина (который и выбирается Хоакином в конце концов, несмотря на внутреннюю борьбу или иллюзию таковой) — и путь святого Иоакима, путь религиозного благочестия, путь покаяния, отвергнутый Хоакином несмотря на неоднократные попытки идти именно по этому пути.

Символично и имя кузины и несостоявшейся невесты Хоакина, ставшей супругой Авеля — Елены. И дело здесь не только в необычайной красоте героини, заставляющей вспомнить о Елене Прекрасной. Во время разговора по поводу все той же картины Авеля Санчеса на библейский сюжет Хоакин спрашивает:

— А между прочим, Авель, твоя жена ничего тебе не подсказывает для этой картины? Не пробуждает в тебе никаких ассоциаций?

— Моя жена? Но ведь в этой трагедии женщина не участвовала, — отвечает Авель, недоумевая. И вот тут происходит важный диалог. Хоакин говорит:

— Она участвует в любой трагедии, Авель.

— Ну, разве Ева…

— Вот именно… Ева, которая вскормила их своим молоком. Зельем…

Таким образом, сам Унамуно устами своего персонажа подсказывает читателю, что существуют определенные параллели между образом Елены и библейской Евой. «Зелье… Это и есть первородный грех!» — думает Хоакин за несколько страниц до этого диалога. То есть, по мнению героя, из-за того, что Ева вкусила яблоко от Древа познания добра и зла, ее молоко стало отравленным, стало «зельем», порождающим в людях зависть и злобу.

А имя «Елена» тоже определенным образом связано с яблоком — только уже с совсем другим яблоком. Здесь нужно вспомнить все ту же Елену Прекрасную и античный миф о «яблоке раздора».

И снова две ассоциации оказываются сплетенными в одном образе: яблоко раздора и оказывается яблоком с библейского дерева, то есть причиной возникновения так называемого «зелья», а античная Елена отождествляется с библейской Евой.

Кстати, снова вспоминается и то, что в начале упоминались не родители персонажей, давшие им жизнь (как физическое существование), а кормилицы, вскормившие их своим молоком, то есть — тем самым «зельем». Однако в случае с Хоакином и Авелем эффект оно вызвало почему-то разный, но Хоакин не задумывается об этом.

Имя четвертой участницы событий, жены Хоакина Антонии, не вызывает столь явных и ярких ассоциаций. Можно, конечно, провести параллель со святым Антонием как праведником, добровольно претерпевающим муки (а Антония и праведна, и пошла на брак с Хоакином не только движимая любовью к нему, но также зная, что добровольно идет на страдания и видя в этом свой христианский долг). Но эта параллель будет слишком зыбкой и непрочной, чтобы утверждать, что она на самом деле имеет место.

 

  1. О ЖИВОМ И НЕ ЖИВОМ

Библейский Авель был пастырем овец, то есть имел дело с живыми существами. Овец же он и приносил в жертву Богу. Каин был земледельцем, то есть имел дело с неодушевленной природой. В повести — все наоборот: Хоакин лечит людей (живых и имеющих души), Авель пишет картины (вполне материальными красками на материальном холсте). Но суть сохраняется: если для Хоакина люди — это только рабочий материал, который из живого в любой момент может стать мертвым, то для Авеля живопись — способ дотянуться до Бога, вдохнуть жизнь в мертвый холст.

Для Хоакина живое — потенциально мертвое, для Авеля же мертвое — потенциально живое. И это не издержки профессий, это абсолютно разный взгляд на мир. Это готовность принять в свою душу совершенно разные вещи.

 

  1. О ДАРАХ

Всем известно, что дары Авеля были приняты Господом, а дары Каина — нет. Не всем известно — почему. В Библии напрямую об этом не говорится.

Персонажи повести тоже неоднократно говорят об этом и предлагают разные версии. Авель Санчес предполагает, что Господь сразу увидел, что душа Каина черна, то есть увидел в Каине будущего братоубийцу, будущего завистника. Хоакин же возражает на это, что, в таком случае, Господь сам создал Каина завистником и опоил каким-то зельем (тем самым, которое — первородный грех и яблоко раздора одновременно).

Однако объяснение в Библии все же есть. Кстати, Авель Санчес сам читает этот фрагмент Хоакину: «И сказал Господь Каину: почему ты огорчился? И отчего поникло лицо твое? Если делаешь доброе, то не поднимешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним…».

По Августину Блаженному, Бог не создает человека добрым или злым, завистливым или независтливым. Бог создает человека свободным — а каким быть и каким путем идти, человек выбирает сам.

То есть дело все в том, что, даже принося жертвы Богу, Каин «не делает доброго». Не чисто его сердце, не смиренны помыслы. Каин изначально способен совершить грех, Авель — нет. Поэтому Авеля нет нужды проверять. А вот Каин проверки не выдерживает — и грех побеждает его. Каин изначально при необходимости выбора выбирает не добро.

Так что проблема Хоакина не в том, что Бог создал его завистливым, и не в том, что его опоили каким-то «зельем», а в том, что он на самом деле НЕ ХОЧЕТ выбирать добро. Душа его — зависть и ненависть, и сам он это понимает. Лишившись этих качеств — он перестанет быть самим собой. Зависть и ненависть — смысл его жизни, его путеводная звезда, и сам того не осознавая, он по-особенному, извращенно счастлив ими.

Наверное, именно поэтому Унамуно называет повесть не по имени главного героя (а им, без сомнения, является Хоакин — уже хотя бы потому, что приводятся отрывки из его «Исповеди», где он говорит от первого лица, и потому, что комментатор видит его внутренние терзания и мысли, а вот мыслей Авеля не видит). Он называет свое произведение по имени героя, второго по значимости, Авеля Санчеса. Впрочем, говорить о первостепенности или второстепенности персонажей здесь сложно — слишком сильно они спаяны друг с другом. Но Авель Санчес без Хоакина — способен существовать, а Хоакин без Авеля — нет. Существование человека, душа которого — зависть и ненависть, невозможно без предмета этой зависти и ненависти.

И когда Авель Санчес погибает (умирает от приступа сердечной болезни, спровоцированного Хоакином, точнее, его попыткой задушить своего «почти» брата, которого он ненавидел всю жизнь) — самому Хоакину жизнь становится неинтересна и не нужна. Он впадает в меланхолию и вскорости умирает, получив прощение близких и осознав, что любовь к жене могла бы спасти его душу и изменить его жизнь — но он не захотел полюбить ее. Это его собственные слова, лишний раз подтверждающие, что свой путь он выбирал сам, хоть и не всегда в этом себе признавался.

Хоакин не успел убить Авеля, в отличие от библейского сказания. Но не успел только физически — на самом деле он, знающий правду, понимал, что это ничего не меняет. Понимал он еще и то, что даже это свое черное, дьявольское стремление, которое он пронес через всю свою жизнь и с которым всю свою жизнь боролся, — даже это он не смог выполнить. Бог забрал Авеля из его рук. Почти брат, почти убил, почти раскаялся… Душа Авеля, пребывающая в постоянном становлении и обновлении, оказывается цельной и внутренне непротиворечивой, а душа Хоакина — монолитные зависть и ненависть — не способна ни на какое действие или чувство полноценно. Он не может ни заслужить доверие людей, ни вызвать любовь внука, ни даже убить своего врага. Ему не позволено — он выбрал не добро.

 

  1. ОБ АВТОРЕ-КОММЕНТАТОРЕ

Образ автора здесь — это образ издателя, которому в руки попала рукопись «Исповеди» Хоакина Монегро. Прием этот в мировой литературе очень распространен, так что можно сказать, что в этом случае Унамуно следует традиции. Однако он и сюда привносит новое.

Этот предполагаемый издатель не издает рукопись в том виде, в каком она попала к нему, — он пишет к ней обширные комментарии, иллюстрируя их цитатами из рукописи.

При этом он не позволяет себе никаких оценок, никаких эмоциональных высказываний по поводу происходящих событий или личностей героев. Ощущение, что он попросту переписывает «Исповедь» Хоакина, изменяя в ней первое лицо на третье.

Однако в финале, в самом последнем абзаце, в самом последнем предложении — он один раз, но однозначно показывает и свое отношение, и свою оценку, сохраняя при этом полную отстраненность. Он отказывается судить. Он пишет большими буквами: «СУДИТЕ САМИ».

Унамуно предлагает судить Хоакина Монегро — нам. Если мы того пожелаем, если сочтем себя вправе. Пожелаем ли? Сочтем ли?

И в размеренном, повествовательном, почти библейском звучании повести это «СУДИТЕ САМИ» звучит эхом от другого, древнего «НЕ СУДИТЕ, ДА НЕ СУДИМЫ БУДЕТЕ». Так что из этих двух заповедей выбирать опять-таки нам. Бог, создавая человека, дал ему свободу, и это свобода — выбирать.